Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 42)

— Наверное, есть хочешь?

— Кофейку бы.

Через пять минут я уже пил, удивляясь ее сноровке в чужой квартире, словно бывала тут ежедневно. Знала, что где хранится. И, главное, не заводила разговора об участковом. Да еще подпоясалась передником, от которого повеяло уютом. Неужели для уюта в квартире не важно, какая женщина, лишь бы женщина?

— Люба, стихи-то пишешь?

— Мешают.

— Дела?

— Нет, течение жизни.

— Не понял.

— Например, вижу цветок — уже не пишу, а любуюсь. Вот сейчас лиловые ирисы цветут, покачивая замысловатыми головками… Шмель жужжит да еще злится — не взлететь ему. Береза прошелестела — как позвала. Рябина начала краснеть… И сочинять боишься: вдруг выразишь хуже, чем в жизни?

Люба сняла куртку, видимо, чтобы я увидел, насколько она одевается несочетаемо. Блузка искусственного шелка с наверченными кружевами и воланами — видимо, из Турции. Простенькая трикотажная юбка и дешевые колготки телесного цвета.

— Потому что поэт ты доморощенный, — так я объяснил ее творческие трудности.

— Игорь, где растят поэтов?

Мне нравилось ее слушать. Может быть, потому, что не хотелось думать о прошедшем дне и о предстоящем совещании.

— Люба, я не знаю, чем ты занята днями, на что живешь, о чем думаешь…

— Ухаживаю за Анатолием Семеновичем, на что и живу, о чем и думаю.

— В твоем возрасте…

— Знаю, — перебила она. — Надо думать о замужестве.

— Ну, хотя бы о любви.

— А я что делаю?

— Не понял…

— Вот за тобой ухаживаю.

В доказательство она откуда-то извлекла большой плоский сверток и развернула — пирог, большой и плоский. Даже на вид свеженький и рыхлый.

— Ешь, — приказала Люба.

— Купила?

— Разве такой продают? Сама испекла, с черникой.

Или аппетит у меня прорезался животный, или пирог такой: не жевался, а куда-то девался. Я бы съел пирог весь, но остановил ее взгляд. Нет, не удивленный моей прожорливостью… Я впервые видел, как человек наслаждается видом едящего. Мною то есть. Глаза Любы из синих стали радостно-голубыми; курносинка вскинулась; губы что-то нашептывали; луковые волосы, похоже, от радости рассыпались до волосинки…

От некоторого смущения я перестал жевать.

— Люба, ты что?

— Любуюсь, как ест мой будущий супруг.

— Не говори глупости…

— Думаешь, для чего я тебя спасла от бомбы?

Я все-таки дожевал. На этот раз ее слова обо мне как о потенциальном муже не разозлили. Как можно злиться или обижаться на человека, который спас тебе жизнь? Все-таки заметил я назидательно:

— Люба, а чувства?

— Я готовлюсь.

— К замужеству?

— К женской тайне.

Я глянул на часы, и сразу защемило в желудке. Не от пирога. Я представил совещание, лицо майора, вопросы, ответы на которые мне неизвестны. Не до женских тайн — криминальные бы разгадать.

— Люба, я не понял…

— Что теперь зовется любовью?

— Ну, чувства, отношения…

— Нет, в кино, в книгах, везде любовь зовут сексом, А любовь — это тайна. Разве тайну можно показывать?

Видимо, она говорила о чем-то серьезном и продуманном, но я уже начал одеваться. Слушал вполуха и отвечал вполсмысла.

— Игорь, ты телевизор почти не смотришь… А включи попозже вечером — идет эротика. Порно! Женщины в разных видах и в разных позах и позициях…

— Все это к чему?

— Парень насмотрелся. Все женские тайны он изучил. Чем же его покорять? Ножкой его не смутишь, грудью не удивишь…

— Ну и что? — раздраженно бросил я, потому что не мог отыскать носки.

— Нет в женщине тайны. Чем же прельщать мужчину?

— Парфюмом, — нашелся я, потому что нашел один носок.

— Нет, Игорь. Теперь поразить мужчину можно только своей личностью. Умом, образованностью, хобби…

Я забыл и про носок. Кто это говорит? Любка из Бурепролома. Образование средне-поселковое. Где-то вычитала: уж слишком оригинальна и несовременна мысль. И каких ребят она хочет прельщать образованием? Пьющих пиво литрами, курящих травку, футбольных болельщиков, шпану с разборок?

— Люба, ты-то каким образованием хочешь блистать?

— Оригинальностью.

— Какой?

— Я — поэтесса.

Нашелся второй носок. Ради приличия я удалился в ванную, где их и напялил. Время начинало поджимать. В комнату я вернулся чуть ли не бегом. И присел от страха…

Жуткой черноты кружочек целил мне в грудь… Кружочек моего пистолета, который я оставил на столе, чтобы надеть перед уходом… Люба держала его нетвердо. Ствол колыхался вместе с ритмом моего сердца…

— Игорь, а вот этот рычажок зачем?

Подходил я к ней, словно нес на голове чашку кофе и боялся расплескать. «Макарова» отобрал нежно, чтобы не дернуться и не вздрогнуть. Но про рычажок объяснил:

— Предохранитель.

— А сколько в нем патронов?

— Восемь.

— И далеко стреляет?

— Убойная сила до пятидесяти метров. А вообще-то, Люба, оружием не шутят.

Я повесил кобуру на плечо и ладонью отер повлажневший лоб. Она заметила и, как бы дополняя мою ладонь, вернее, как бы помогая ей, накрыла своей рукой мой жаркий висок. На минуту, на долгую — что там длиннее минуты? Я не двигался, впитывая текущие в меня прохладу и покой. Оторвавшись, я бросил:

— Мне пора в РУВД.