Станислав Родионов – Искатель, 2004 №3 (страница 40)

— Корова.

— Какая корова?

— Которая пробежала…

— Про корову я не говорила. Что-то прошмыгнуло. Но крупное, скорее всего, легковая машина.

Это меняло дело. Не знал, но меняло. Прежде всего, автомобиль имеет и индивидуальные признаки. Коли он поселковый, то задача упрощалась до арифметической.

— Анна Павловна, опишите машину.

— Я же сказала, легковушка.

— А какой марки?

— Неужели я разбираюсь?

— Форма, цвет, новая, старая…

— Так ведь темно. Лишь стеклами блеснуло.

Больше часа прошло. Я глянул на хозяйку: она, как мне показалась, бродила по дому без цели и смысла. Носила какую-то тряпицу…

Крупные черты лица, но правильные; кожа гладкая и не по-женски тугая. На нее бы снадобья, которые рекламируют нарядно-слепящие журналы. Разные балансирующие тональные кремы, гель гидрофреш да какое-то масло жожоба…

Минул второй час. Теперь и я ходил по дому: только вместо тряпицы вертел в руках радиотелефон. А куда звонить? В милицию. То есть самому себе.

Сколько еще прошло? Я заметил, что жена участкового в пятый раз переливает молоко из кувшина в кувшин. Интересно, она местная? Давно ли замужем? Всю жизнь прожила с участковым, вот так в тяжкие минуты переливая молоко из горшка в горшок?

Протарахтел мотоцикл, но мимо. Деревья и дома начали как бы терять силуэты. Длиннющий стебель наперстянки дотянулся до окна и стукнул в стекло почти беззвучно, просясь переночевать. Женщина всхлипнула. Я включил свет.

— Анна Павловна, вы что?

— Сон ночью плохой видела…

— Глупости!

— Огромная черная цифра 42.

— И что плохого в этой цифре?

— Номер областной больницы. Хочу войти, а меня сестра не пускает. Мол, все, опоздала, голубушка.

Я схватил аппарат, чтобы позвонить в эту больницу, выяснить насчет цифры 42 и успокоить жену… Но телефон взыграл сам. Я не удержался от торопливой улыбки:

— Анна Павловна, вот Андреич сам звонит.

Трубка раздраженно спросила голосом майора:

— Палладьев, ты где?

— В квартире участкового.

— Сейчас за тобой заедет Рябинин.

— Ну вот, — сообщил я жене. — Значит, нашелся.

Я только не сказал, что следователь прокуратуры выезжает, как правило, на трупы.

43

Три машины. Кортеж. Сперва выскочил на трассу, но километров через десять свернул на проселочную. Следователь Рябинин, сидевший впереди меня, обронил фразу, смысл которой я понял значительно позже:

— Дорожка-то, хоть танцуй.

— Укатали, — подтвердил опер из ГУВД.

Опер из ГУВД — зачем? И опер из РУВД, да я еще. Эксперт-криминалист, судмедэксперт… Зачем? А зачем следователь прокуратуры?

Догадку я заталкивал… Куда их заталкивают, когда хотят избавиться? Догадка о том, куда и зачем мы едем. Но ведь была догадка тайная, которой я боялся, как приговора трибунала…

Еще через километров пятнадцать-двадцать на обочине мигнул партизанский фонарик. Наш караван остановился. Мы вышли из машин. И тут же яркие фары да еще подключенный прожектор залили все таким режущим светом, что лес показался черным.

Я осматривался и ничего пока не видел… В траве за обочиной… Из травы за обочиной вскинуто торчали два колеса. Мне даже показалось, что они выжидательно и медленно вращаются, словно просят подойти. На чем же опрокинутый мотоцикл стоит: на руле, баке, седле?

— А где Андреич?

Все приехавшие отошли назад, словно мотоцикл приехал сюда один. Я обернулся.

Там, где все стояли, травка была выкошена. И на ней, на выкошенной, распласталась чья-то фигура. Не знаю, чья. Чья-то. В милицейских ботинках.

Надо подойти… Подумают, что боюсь трупов… Но ноги не шли, цепляясь за траву, как за колючую проволоку. Плохо скошена. Или уже отросла?

Я сделал три шага, оставалось еще два. Сделал их, последние…

Остроносое лицо спокойно и чисто: ни грязи, ни крови. Все та же неуверенная улыбка, словно он еще хотел спросить о том, о чем не успел. Худенький, как подросток. Поседевший на службе подросток. Отчего же он?.. Я глянул ниже подбородка…

Вспоротая рана пересекла шею почти от уха до уха… Я отошел к сосне. Горели фонари, разговаривали люди, работали эксперты… Мотоцикл грузили в фургон… Привезли овчарку… Прикатили два автобуса с курсантами для прочесывания леса…

Я стоял под сосной. Черная августовская ночь легла мне на плечи и сдавила горло. Темнота нематериальна, невесома, ничто… А сдавила мне все сосуды и какой-то главный, от которого зависит дыхание. Воздуха мало. Его вообще нет — темнота вместо него… Рядом блеснули очки следователя Рябинина.

— Тут слезами не поможешь.

— Я не плачу, — вырвалось у меня не словами, а каким-то бульканьем.

— Поймаем.

— Участковому отрезали голову?

— Нет. Вот смотри…

Рябинин показал на сосну, на которой на низкой высоте болтался обрывок тонкой стальной проволоки. Затем перевел меня через дорогу к другой сосне, на которой тоже висел кусок такой же проволоки, только подлиннее.

— И что? — не понял я.

— Преступник натянул ее на примерной высоте головы мотоциклиста. А Николай Андреич, видимо, за кем-то гнался. Шел на предельной скорости. Вот и полоснуло. В криминальной практике способ известный.

В криминальной практике… Да весь уголовный кодекс составлен глупо. Сотни статей, множество разделов… Залез в карман — преступник, убил человека — тоже преступник. Да разве это сравнимо? В уголовном кодексе должно быть два раздела: карать за смерть человека и ответственность за все остальное. За убийство — смерть, за другие преступления — сроки.

Я ничего не делал на месте происшествия, и меня никто ни о чем не просил. Видел же я трупы, работал, помогал их носить… Но есть разница между трупом вообще и телом участкового Андреича.

Он лежал на спине, неестественно закинув голову, которой, в сущности, не на чем было держаться. А дома ждала Анна Павловна… Молоко, теплая картошка… Участковый, проработавший всю жизнь на сельском участке — среди лесов, болот, изб и подвыпивших мужиков. И заработавший лишь на теплую картошку…

— В суде все это стушуется, — заметил Рябинин, писавший протокол осмотра. — И станет выглядеть заурядной банальщиной.

— Как это… банальщиной?

— Фотографию трупа, подшитую в дело, никто толком не увидит. Адвокат выдвинет версию о несчастном случае. Свидетелей нет. Девочка-прокурор что-нибудь пробормочет о борьбе с преступностью. Журналист напишет гневную статью о пьянстве за рулем. И получит убийца лет десять. Если мы его изловим.

Лет десять? И останется жить? Существо, преступившее все законы и, главное, биологический — убил себе подобного.

— Да я лично его застрелю!

— Сперва поймай.

А как сообщить Анне Павловне? Кто это сделает? Только не я. Севка Фомин тронул меня за плечо, как бы успокаивая:

— Труп постороннего и труп знакомого — это разные трупы.