Станислав Родионов – Искатель, 1999 №2 (страница 4)

Поэтому Варустина встретил я усталым кивком: суета утомляет похлеще работы. Да и тема для разговора вроде бы оказалась исчерпанной. Я знал, откуда деньги, и знал, на что они пошли. Оставалось приступить к процессуальному оформлению документов.

— Итак, Варустин, зажили счастливо? — усмехнулся я.

Он тоже усмехнулся, но через силу, из вежливости. Видимо, моя усмешка ему не понравилась. Эту догадку он подтвердил:

— Какое там счастье…

— Да ну? Вы же его напрямую увязывали с деньгами…

— Не вышла прямая.

— А что такое? Деньги вы истратили с толком…

— Дело не в деньгах.

Он провел пальцами по губам, затем коснулся ими висков, словно вытер, и вздохнул. Я не торопил. Неужели жилось ему тревожно от того, что получил незаработанные деньги?

— Следователь, пошла у меня какая-то нетудыха.

— То есть?

— Звонит ночью телефон, снимаю трубку — молчанка.

— Молчанка, Варустин, хорошо. Мне позавчера позвонили ночью, и женский истеричный голос спросил: «Козел, будешь платить алименты?»

— Со словами-то понятно. А когда молчанка днем и ночью…

— Телефоны у всех барахлят, — успокоил я.

— Телефон может барахлить, — согласился он. — А телевизор?

— Что «телевизор»?

— Может барахлить?

— Сколько угодно.

— Я не про полосы и не про четкость… Может телевизор сам включаться?

— Ну, если какая-то автоматика…

— Без всякой автоматики, «Радуга». Взяла и включилась.

— И какая программа?

— Никакой, таблица.

— Ну, сами врубили да запамятовали.

Он задумался, оценивая мои слова. Впрочем, чего ему думать — за четыре года все десять раз передумал. Меня другое удивляло: неужели такие мелочи, вроде глухих звонков да само-включение телевизора, могли отравить жизнь богатого человека? Или отравляло сознание, что когда-нибудь все откроется и надо будет отвечать?

— Буквально через неделю после этого…

— После лошади?

— Нет, после того как начал тратить деньги, умирает моя мать.

— А сколько ей было?

— За семьдесят.

— Ну, естественная смерть.

Я понимал, что смерть матери Варустин связывает с дармовыми деньгами. Но эта связь могла быть только через совесть. Я же зачислил его в потенциальные преступники, а они потому и потенциальные, что лишены совести. Варустин вспомнил:

— Перед смертью матери я голую женщину видел…

— Где?

— Из парадного вышла, мне улыбнулась и рукой помахала. Это к беде.

— Варустин, недавно участковый Ружейников задерживал пьяную воровку Симону по кличке Поросенок. Она в чем мать родила бегала по парку, тряся отвислыми частями тела, поскольку Поросенок. Ее там видело человек пятьдесят. Им всем грозит беда?

— Это другое.

Заметив мое недоверие, Варустин стал делать длинные и задумчивые паузы, словно решал, говорить или нет. С одной стороны, мне дорого время и Варустина хотелось поторопить; с другой, спешка следователю противопоказана, ибо неизвестно, какую информацию выдаст человек.

— Как ваше имя-отчество? — вдруг спросил Варустин.

— Сергей Георгиевич.

— Я вам еще два факта сообщу, Сергей Георгиевич.

Получалось, что он как бы спрашивал разрешения. Я кивнул. Впрочем, он мог подчеркнуть значимость этих двух фактов. Его мистические случаи в протокол, разумеется, не заносил. Кстати, я уже возбудил уголовное дело по факту присвоения денег и вел официальный допрос.

— На стене висела фотография матери. Снялась, когда ей было лет сорок. Прошло девять дней после ее смерти. Да… Я был на кухне… Жена в комнате закричала так, что стеклянная посуда тренькнула. Вбегаю в комнату, жена показывает на портрет матери… У меня кожа пошла мурашками… Вместо матери! Черты ее, матери, но все потемнело и высохло. Как лицо мумии. Только глаза горят и на меня смотрят с живой злобой… В тот день мы ночевать ушли к соседке.

— А что с фотографией?

— Сжег.

— Зачем?

— Испугался.

Воспоминания зримо легли на Варустина. Он даже стал меньше, поникнув, как неполитое растение. И, похоже, ждал, чтобы я объяснил ему случай с фотографией, как и случай с голой женщиной. Но я не знал, что сказать, и меня занимало другое: участие жены делало рассказанное объективным фактом — два свидетеля, как два понятых, удостоверяющих событие. Впрочем, следователь не обязан наставлять обвиняемых на материалистический путь. Вышел из положения я проще:

— Ну, а второй факт?

— Опять-таки телевизор. В пятницу пошел в баню. Раздеваюсь. Мужичонка проходит мимо, наклоняется и говорит: «Включи сегодня телевизор в полночь». Мужичок крохотный, худенький, голова как гриб без шляпки, лысая. Выпил, наверное, в бане случаев много происходит. А мужичок опять возле меня: «Включи телевизор в полночь». Пришел я в мыльную, а он опять рядом: «Включи телевизор в полночь». И пошел. Думаю, отвязался. Только в парной еще раз все про то: хотел я с полка его спихнуть… Выхожу из бани, а он тут как тут: «Включи ровно в полночь». Я и спросил: «Какую хоть программу»? Он на ходу мне бросил, что, мол, неважно какую. Поддавши мужик — видно. Все-таки любопытство разобрало. Ну, жена уже легла… В двадцать четыре ноль-ноль я и включил. Сперва матовый свет… Потом мерцание… Наверное, я от ужаса вскрикнул, потому что жена скатилась с кровати и повисла у меня на шее… Такой факт.

— Что же было на экране?

— Белая лошадь.

— И жена ее видела?

— После моего крика экран погас.

— Мне надо с женой поговорить.

— Не знаю, где она…

— То есть как не знаете?

— После лошади на экране жена ушла от меня.

— Почему же?

— Я бы сам ушел от себя…

Говорят «Распутать преступление»… Ерунда! Не преступление распутать, а разобраться в клубке человеческих отношений, которые были до преступления. Или после преступления, как в случае с Варустиным. Само-то преступление проще жвачки — увидел деньги и взял.

— Сергей Георгиевич, вы про карты и женщин спрашивали… Поэтому и затеваю ночную игру, чтобы одному не сидеть. И женщин поэтому вожу. Да и выпивать стал.

Мне показалось, что Варустин надумал уйти: привстал, откинул голову, отвел плечи, показывая движением тела, что сейчас ринется. И ринулся, но не назад, а вперед, через стол, поближе к моему лицу:

— Сергей Георгиевич, а ведь я был там.