Станислав Рэй – Приговорённый лечить (страница 10)

Егор уже слышал другой звук — частый, сиплый вдох за тонкой стенкой. Потом кто-то ударил ладонью по дверце.

— Помогите! Она синяя!

Мира посмотрела на Егора.

— Вот тебе больной.

— По голосу диагноз не ставят.

— Освободить ему одну руку, — приказала она.

Арбалетчик возразил, но Мира уже открывала дверь. Холод ворвался внутрь вместе с шумом улицы. На дороге лежала пожилая женщина в коричневом платке. Рядом валялась корзина с репой. Её тело судорожно вздрагивало, рот был открыт, но вдох почти не проходил. Вокруг собирались люди.

Егор спрыгнул с подножки. Цепь тянулась от правого запястья к поясу Варна, левая рука была свободна. Он опустился возле женщины.

— Все отойдите. Дайте воздух.

Кто-то сказал, что осуждённый сейчас её добьёт. Мира встала так, чтобы закрыть Егора от толпы.

Женщина была в сознании. Глаза широко раскрыты, пальцы скребли горло. На коже шеи не было раны. Губы синели. Егор наклонился к её лицу, увидел во рту кусок светлой мякоти и указал на рассыпанную корзину.

— Она ела?

Мальчик лет десяти кивнул, плача.

— Репу. Шла и ела.

Женщина ещё могла кашлять, но звук становился тише. Воздух проходил плохо. Егор помог ей повернуться набок, велел кашлять, несколько раз ударил основанием ладони между лопатками. Кусок не вышел. Женщина обмякла, попытка вдоха стала беззвучной.

— Держите цепь свободнее.

Он поднял её на колени, встал сзади, обхватил одной рукой под рёбрами. Вторую ему не освобождали. Одной рукой толчок получался слабым.

— Мне нужны обе.

— Нет, — сказал арбалетчик.

— Тогда она умрёт у вас перед сапогами.

Мира вынула ключ. Наручник раскрылся.

Егор обхватил женщину, нашёл место выше пупка и сделал резкий толчок внутрь и вверх. Первый не помог. Второй тоже. На третьем изо рта вылетел кусок сырой репы. Женщина судорожно втянула воздух и закашлялась.

Толпа отпрянула, затем заговорила вся разом.

Егор уложил женщину на бок и проверил дыхание. Оно оставалось шумным, но проходило. Пульс был частым. Она открыла глаза и попыталась сесть.

— Лежите. Не спешите.

— Бабушка! — мальчик бросился к ней.

— Она тебе кто?

— Бабка Рина.

— Рина, слышите меня?

Женщина кивнула. Сказать пока не могла.

— Пусть её осмотрит лекарь. Если начнёт снова задыхаться, если не сможет говорить или посинеет — сразу зовите помощь.

— Тут рядом двери лекарей! — крикнул кто-то. — Провести через них, и всё.

Люди расступились, показывая небольшую арку в стене дома. На камне висела табличка с изображением ладони и монеты. У входа сидел писец в меховой шапке.

— Для прохода нужна вторая сторона, — сказал Егор.

— Долговой двор примет, — ответил писец. — За три медяка кашель, за пять удушье.

Рина вцепилась в рукав внука и отрицательно замотала головой.

— Она уже дышит, — сказал Егор. — Сейчас ей нужен осмотр, а не перенос на неизвестного человека.

— Если горло распухнет, осмотр не спасёт, — возразил писец.

— А перенос спасёт её и заставит задыхаться кого-то в долговом дворе?

— Он на то записан.

В этом будничном ответе не было жестокости. Писец говорил, как кассир о цене билета. От этого Егору стало ещё холоднее.

Мира жестом подозвала городского стражника.

— Доставить женщину в лазарет у Южных ворот. Передать мастерице Раве: удушье после пищи, помощь оказана, сейчас дышит. Мальчика взять с ней.

— А плата? — спросил стражник.

Она показала знак суда.

— Запишешь на военное следствие.

Рина схватила Егора за руку. Её пальцы были ледяными.

— Спасибо, лекарь.

Толпа услышала последнее слово. Кто-то узнал лицо Арсена. С задних рядов выкрикнули:

— Он не лекарь, он убийца!

Другой голос ответил:

— Убийца только что спас её без дверей.

По людям прошла волна. Мира велела надеть наручники и посадить Егора обратно. Сделала это быстро, прежде чем спор превратился в драку или проповедь.

Когда дверь кареты закрылась, гул остался снаружи. Егор сел, тяжело дыша. Чужое тело дрожало от напряжения. Круглый рубец на груди ныл, будто напоминая о предложении книги принять чужую рану. Здесь ничего переносить не пришлось. Понадобились три толчка и две свободные руки.

— Так лечат в твоей стране? — спросил Варн.

— Так помогают, когда человек подавился.

— Без трав, знаков и створок?

— Вы видели.

Мира снова открыла коробку и сделала отметку на пластинке.

— Вель знал этот приём? — спросил Егор.

— На суде никто не подавился.

— Но вы видели его работу раньше.

— Он бы потребовал створку. Не потому, что не умел иначе. Он считал, что раз боль можно передать, нельзя терять время на способы, которые могут не помочь.

— А потом перестал так считать.

— Или стал выбирать, чья жизнь достойна его рук.