Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 74)
— Я совершил нарушение трудовой дисциплины и формы одежды, — буркнул Липатов, наконец-то замечая свой расстегнутый воротник. Он судорожно застегнул пуговицу и поправил галстук. — Это недопустимо.
— Это необходимо, — я хлопнул его по плечу, выбивая облачко пыли из пиджака. — Молодцы, мужики. Реально молодцы.
Команда обступила рюкзаки. Громов уже что-то прикидывал, щелкая клавишами в воздухе. Люба смотрела на пластмассу с профессиональным интересом. Олег, как всегда скептичный, пытался ногтем сковырнуть букву, но, разумеется, безуспешно — двойное литье есть двойное литье.
Я смотрел на них и думал о словах Седых.
Пять тысяч штук.
Этот рафинированный интеллигент в одиночку привез клавиши на пятьдесят машин. Он ехал в кузове с картошкой, он «строил» суровых заводских технологов, он спал на вокзалах, чтобы добыть качественные детали и доказать свою правоту.
А нам нужно пять тысяч.
Сможем ли мы масштабировать этот энтузиазм? Сможем ли мы найти тысячу таких Липатовых, которые будут драться за каждый микрон? Или тысячу таких Громовых, которые будут оптимизировать байты ради быстрой прокрутки?
Нет. Таких людей штучное производство.
Значит, нам придется создать систему. Систему, которая будет работать даже без героев. Систему, которая заставит бездушный завод «Вектор» делать вещи с душой. Или хотя бы с качеством.
— Алексей Николаевич, — обратился я к Морозову. Тон у меня был, наверное, слишком официальный, потому что все замолчали и обернулись.
— Да, Михалыч?
— Собирай всех. Планёрку делать будем.
— Прямо сейчас? — удивился он. — Сереге бы помыться, поесть…
— Сейчас, — отрезал я. — Пока они злые и грязные. Пока мы все тут чувствуем, что мы — сила.
Я подошел к доске, на которой еще висели схемы школьной сети, стер их тряпкой и написал мелом одну цифру. Большую, жирную, кривую.
5000
— Что это? — спросил Пашка, жуя сушку.
— Это, Павел, наше будущее, — сказал я, глядя на притихшую лабораторию. — Или наша могила. Зависит от того, как мы поработаем в ближайшие два месяца.
Морозов прищурился. В его глазах я не увидел страха. Только тот самый холодный расчет, который появлялся у него, когда задача казалась невыполнимой.
— Пять тысяч… — протянул он. — Серия?
— Серия, — подтвердил я. — Госплан нас заметил. И теперь он нас любит. А любовь Госплана, как известно, бывает удушающей.
Липатов поправил очки.
— Пять тысяч комплектов механики… — пробормотал он. — Мне придется снова ехать в Калугу. И на этот раз мне нужен грузовик. И официальный договор. И… мне нужно перечертить чертежи штампов. Там был один нюанс с допусками на изгиб…
Он уже работал. Он только что вернулся из ада, но услышав новую задачу, его мозг, этот идеальный механизм, снова включился.
Я улыбнулся. Может, и не сдохнем. Может, и прорвемся.
— Так, — скомандовал я. — Липатов — в душ, потом спать. Пашка — за едой, возьми в кассе деньги под отчет, скажи, я разрешил. Остальные — достаем ватманы. Мы начинаем делать ТУ. Настоящее ТУ, а не веселые картинки.
Громов застонал.
— Бумажки… Ненавижу бумажки.
— Полюбишь, — пообещал я. — Когда увидишь, что завод сделает с твоим кодом, если ты его не опишешь в спецификации. Они тебе нули на единицы заменят, чтобы экономить чернила при печати перфолент.
Смех в лаборатории был нервным, но он был. Жизнь продолжалась. Просто ставки выросли.
Я посмотрел на макет видеоконтроллера с «пауком» К155ЛА3.
— Люба, — сказал я. — Эту твою… инсталляцию. Надо переразвести плату. Срочно. В серию такое пускать нельзя.
Люба кивнула, серьезная, как пионерка на линейке.
— Я уже начала, Иван Михайлович. Я знаю, как уместить это без перемычек.
Я же говорил. Варвары. Гениальные варвары.
Глава 41. Алексей
Сентябрьский дождь хлестал в огромные, в одну нитку остекленные окна лаборатории КБ-3 с монотонностью плохо настроенного метронома. Вода струилась по мутному стеклу, искажая желтые пятна уличных фонарей во внутреннем дворе завода «Электронмаш», превращая их в растекающиеся кляксы акварели. За окном была глухая советская осень тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Внутри, в тесном помещении, заставленном кульманами, осциллографами С1-65, мотками проводов и остовами старых телевизоров, царила густая, почти осязаемая тишина.
Я сидел за центральным верстаком один. Вся команда ушла час назад. Михалыч отправился домой к жене, оставив на доске роковую цифру «5000», выведенную жирным, крошащимся мелом. Липатов, так и не смыв до конца калужскую заводскую копоть с лица, уехал отсыпаться после своего героического марш-броска с рюкзаками, набитыми стальными скобами. Пашка ускакал в общагу, прихватив с собой остатки сушек. Громов и Люба, наверное, где-то в недрах машинного зала продолжали спорить о том, как лучше переразвести ту самую варварски припаянную микросхему, чтобы она влезла в жесткие рамки промышленных Технических Условий.
А я остался. Мне нужно было это время. Время тишины, когда стихает бесконечный производственный гул, прекращаются крики из коридора, замолкают телефонные звонки из Бюро снабжения, и можно просто посмотреть на то, что мы, черт возьми, натворили.
Передо мной, в центре освобожденного от мусора стола, освещенный единственной настольной лампой, стояла «Сфера-80».
В официальных документах это устройство проходило под зубодробительным названием «Учебно-демонстрационный вычислительный комплекс». Бюрократия требовала маскировки. Мы не могли назвать это «персональным компьютером», потому что в парадигме Госплана персональным мог быть только автомобиль или пенсия, а ЭВМ — это монстр, занимающий этаж и обслуживаемый жрецами в белых халатах.
Я протянул руку и провел кончиками пальцев по корпусу.
Мои пальцы легли на клавиатуру. Это была гордость Липатова. Двойное литье клавиш — буквы не нарисованы краской, которая сотрется через месяц активной печати, а отлиты из пластика другого цвета. Вечная маркировка.
Я нажал на пробел.
Звук был сочным, механическим, с легким металлическим отзвуком. Сталь 65Г, та самая пружинная проволока, ради которой Сергей Дмитриевич Липатов пожертвовал своим безупречным внешним видом, работала идеально. Никакого перекоса. Никакого заклинивания, даже если нажать на самый край длинной клавиши. Пятьдесят грамм усилия на срабатывание.
Я усмехнулся своим мыслям. В моем будущем, там, в 2026 году, откуда меня выдернуло в это тело инженера Алексея Морозова, гики на форумах могли часами обсуждать преимущества переключателей «Cherry MX Blue» перед «Red», спорить о смазке стабилизаторов и прокладывать корпуса шумоизоляционной пеной. А я бы, наверное, тогда всё отдал, чтобы они оказались здесь, в семьдесят восьмом, и попробовали выбить из завода хотя бы ровную штамповку, чтобы клавиша просто возвращалась на место, а не западала навсегда, замыкая геркон.
Здесь не было абстракций. Здесь инженерия была живой, кровоточащей, пахнущей канифолью, машинным маслом и потом. Если ты хочешь, чтобы твой код работал быстрее, ты не скачиваешь новую версию фреймворка. Ты берешь паяльник, режешь дорожки на текстолите и перекидываешь сигналы напрямую, минуя дешифратор, как это сделали Люба с Громовым.
Я щелкнул тумблером питания на задней панели.
Тумблер был тугой, военный, с четким щелчком, способным, кажется, перерубить гвоздь. Внутри массивного корпуса утробно загудел трансформатор блока питания. Никаких импульсных миниатюрных блоков — честный, тяжелый Ш-образный сердечник, намотанный медью с запасом по мощности.
Следом я потянулся к ВКУ — видеоконтрольному устройству, стоявшему рядом. По сути, это был распотрошенный телевизор «Юность», лишенный радиоблока, зато снабженный прямым видеовходом, который так виртуозно спаяла наша Наташа Рогова. Я нажал кнопку на его передней панели.
Раздался характерный, пробирающий до костей высокочастотный писк строчного трансформатора. Кинескоп начал прогреваться. Это не происходило мгновенно. Сначала экран был глубоко, мертвенно черен. Затем в центре появилось тусклое серое пятно, которое медленно, лениво расползлось по краям прямоугольного экрана, превращаясь в светящийся растр. Люминофор загорелся приятным, чуть зеленоватым светом.
На экране мигнул мусор — случайные символы, остатки статического заряда в микросхемах ОЗУ, которые еще не инициализировались. И через полсекунды, когда блок сброса отработал задержку, экран очистился.
В левом верхнем углу появился одинокий, ровный, пульсирующий прямоугольник курсора. И надпись, выведенная знакогенератором, который мы прошивали вручную, пережигая перемычки в микросхемах ПЗУ:
`СФЕРА-80. ВЕРСИЯ 1.4`
`ОЗУ: 16 КБАЙТ`
`ГОТОВ`
Шестнадцать килобайт. Я смотрел на эту цифру, и меня накрывало сложным коктейлем эмоций. В моем прошлом-будущем одна иконка на рабочем столе весила в сто раз больше. Фотография кота, отправленная в мессенджере, сожрала бы эту память и даже не поперхнулась. А здесь, в этих шестнадцати килобайтах, умещалась вся наша вселенная. Операционная система (если этот примитивный монитор машинных кодов можно было так назвать), видеобуфер, рабочие переменные и пространство для кода пользователя. И мы бились за каждый байт, как за сталинградскую землю. Громов неделями не спал, переписывая подпрограммы вывода символов на экран, чтобы сэкономить пару десятков байт и пару тактов процессорного времени.