Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 73)

— Видел. Анна хорошо написала. Душевно.

— Душевно… — передразнил Седых, но без злобы, скорее с тоской. — Слишком душевно. Газета попала в Обком. А оттуда — в Министерство.

Я напрягся.

— И что? Ругать будут за самодеятельность?

— Если бы, — Седых вдруг стукнул ладонью по столу. — Если бы ругать! Я к ругани привык, у меня на нее иммунитет. Хвалили, Михалыч! Хвалили! Сказали: «Вот, могут же, когда захотят! Инициатива снизу! Помощь народному образованию!».

— Ну так радоваться надо, — осторожно заметил я. — Премию выпишут.

— Премию… — Седых горько усмехнулся. Он выдвинул ящик стола и достал бумагу с гербовой печатью. — Вот моя премия. Приказ о включении изделия «Микро-ЭВМ Сфера» в план опытного производства на 1979 год.

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. План. Это слово звучало как приговор. Пока мы сидели в подвале и паяли на коленке, мы были партизанами. Мы могли ошибаться, могли переделывать, могли ночевать на работе по собственной воле. План превращал творчество в каторгу.

— И сколько? — спросил я сиплым голосом. — Пятьдесят штук? Сто?

Седых посмотрел на меня с жалостью, как на умалишенного.

— Пять тысяч, Михалыч. В год.

В кабинете повисла тишина. Было слышно, как в углу жужжит муха, бьющаяся о стекло в попытке вырваться на свободу. Я её понимал.

— Виктор Петрович, — сказал я очень тихо. — Вы же понимаете… Пять тысяч? У нас семь человек. Из них двое — девчонки, один — студент. Мы эти пятьдесят штук рожали в муках, как ежей против шерсти. Каждую плату вручную травили. Каждую пайку под лупой проверяли. Такую партию мы будем делать до пенсии.

— Я понимаю, — Седых откинулся в кресле. — И наверху понимают. Поэтому они не требуют, чтобы вы их собирали. Они требуют передать документацию на завод.

— На какой завод? — я ощутил, как внутри закипает глухое раздражение.

— На «Мираж» в Орле. И на «Сигнал» в Кишинёве. Разделят объемы.

«Мираж». Я знал этот завод. Линии автоматической пайки, план по валу, мастера, которые экономят припой, и смежники, которые вместо текстолита могут привезти прессованный картон, потому что «ну он же тоже диэлектрик».

— Они угробят машину, — сказал я прямо. — Виктор Петрович, это не радиоприемник. Там допуски микронные. Там герконы в клавиатуре, которые Липатов лично отбирал магнитом. Там видеоконтроллер, который Люба вчера ночью перепаивала, потому что стандартная схема не тянет. Если отдать это на конвейер сейчас… они упростят. Они выкинут половину деталей, чтобы удешевить. Они заменят герконы на кнопки от звонка. И получится не «Сфера», а калькулятор-переросток, который ломается от чиха.

Седых встал и подошел к окну. За окном осень уже красила клены в желтый, по асфальту внутреннего двора ветер гонял мусор.

— А у нас есть выбор, Ваня? — он впервые за много лет назвал меня по имени. — Если мы откажемся, нас разгонят. Скажут: саботаж. Скрывали ценную разработку. А если согласимся… у нас есть год. Год, чтобы сделать из вашего «гаражного монстра» что-то, что можно производить серийно. Технологичное. Дуракоустойчивое. Чтобы любой пэтэушник на сборке мог это спаять и не перепутать полярность.

Он повернулся ко мне. В его глазах я увидел страх. Не за себя, за нас.

— Мне нужно ТУ, Михалыч. Технические Условия. Настоящие. С чертежами, со спецификациями, с картами техпроцессов. Не те филькины грамоты, что Наташа рисовала для галочки, а настоящие документы. Чтобы когда заводские технологи начнут выть «это невозможно», мы могли ткнуть их носом в бумагу и сказать: «Возможно, если руки не из задницы».

Я молчал. Пять тысяч штук. Это значит — печатные платы заводского изготовления. Это значит — литье корпусов под давлением, а не склейка дихлорэтаном. Это значит — никакой «мертвой пайки», никаких проводков МГТФ, висящих в воздухе.

Это значит, что детство кончилось. «Сфера» выросла и уходит из дома в армию.

— Срок? — спросил я.

— Документация — к ноябрю. Опытная партия — к маю.

— К ноябрю… — я прикинул. Два месяца. Чтобы перевести все кустарные находки Морозова, Громова и Липатова на язык промышленного стандарта. — Мы сдохнем, Виктор Петрович.

— Не сдохнете, — уверенно сказал Седых, и в его голосе снова прорезались начальственные нотки. — Я вам ставку выбил. Еще две единицы монтажников. И материальную помощь.

— Спирт? — с надеждой спросил я.

— И спирт тоже. Для протирки оптических осей, разумеется.

Я встал. Колени хрустнули. Старость не радость, а маразм не оргазм.

— Ладно. Будет вам ТУ. Но с одним условием.

— Каким?

— Я лично буду принимать первую партию с завода. И если там будет хоть один непропай или кривой корпус… я этот корпус директору завода на голову надену. А вы меня отмазывать будете.

Седых криво улыбнулся.

— Договорились. Иди, работай. И… Михалыч.

Я обернулся у двери.

— Спасибо вам. Всем. Вы правда сделали что-то… настоящее.

Я кивнул и вышел. В коридоре было все так же тихо, но теперь эта тишина казалась мне затишьем перед артобстрелом.

Когда я вернулся в лабораторию, там уже было шумно. Пашка что-то вещал, размахивая руками, Наташа смеялась, Морозов кусал карандаш, глядя в схему. Они выглядели такими… домашними. Спокойными. Они еще не знали, что на нас надвигается каток Госплана.

И тут дверь распахнулась так, что чуть не слетела с петель.

На пороге стоял Сергей Липатов.

Я привык видеть Липатова разным. Сосредоточенным, когда он чертил. Раздраженным, когда кто-то брал его линейку. Усталым, когда мы сдавали партию. Но я никогда не видел его таким.

Он был небрит. Его очки съехали набок и были заляпаны чем-то похожим на машинное масло. Его всегда безупречный костюм выглядел так, будто в нем спали на вокзале (что, скорее всего, было правдой).

Но самое страшное было не это.

Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута. Галстук сбился набок и висел жалкой петлей.

Для Липатова расстегнуть воротник на людях — это как для меня выйти на улицу без штанов. Это был крах устоев.

Сам он тяжело дышал, сгибаясь под тяжестью двух огромных туристических рюкзаков цвета «смерть шпиона». Пашка, сидевший в углу за справочником Анурьева, ошарашенно вскочил и бросился помогать ему.

— Сергей Дмитриевич? — ахнула Наташа.

Липатов прошел в центр комнаты, двигаясь как робот с севшими батарейками. Пашка сбросил с его плеч лямки рюкзаков. Они рухнули на пол с характерным костяным стуком — звуком сотен пластмассовых деталей, ударившихся друг о друга.

— Прибыл, — хрипло сказал Липатов. — Из Калуги.

— Ты пешком шел, что ли? — спросил Морозов, подходя ближе.

— Почти, — Липатов рухнул на стул. — Автобус из Москвы сломался под Петушками. Ловил попутку. Потом ехал в кузове с картошкой. Потом…

Он махнул рукой, не в силах продолжать.

— А с заводом как? — нетерпеливо спросил Пашка, с восторгом глядя на своего наставника. — Выбили?

— С заводом… — Липатов поморщился, растирая натертые лямками плечи. — Их главный технолог пытался мне доказать, что гнуть сталь 65Г под прямым углом для нашей партии — это слишком сложно, ломает пуансоны. Пришлось его морально уничтожить. Я просто указал на нарушение технологической карты термической обработки. А потом сам встал за штамп и показал, как надо.

Я подошел к рюкзаку. Развязал тугой узел горловины.

Внутри, насыпью, тускло поблескивая в свете ламп, лежали они. Скобы. Те самые направляющие для длинных клавиш. Тысячи П-образных металлических деталей, выгнутых из правильной, упругой проволоки сечением ровно 1.2 миллиметра. Я запустил руку в эту металлическую кучу. Ощущение было… надежным.

— Сталь 65Г? — спросил я, не веря своим глазам. В первый-то раз заводские технологи поленились и подсунули мягкую проволоку, которая гнулась от детского пальца. А тут…

— Именно она, — кивнул Липатов, доставая платок и пытаясь протереть очки, но только размазывая копоть.

— Выбил полноценную штамповку. Теперь пробел не заклинит. Никогда. Даже если школьники будут долбить по нему кулаком. Привез комплекты на всю опытную партию. Плюс запас. И графитовую смазку достал.

— А возвратные пружины?

— В нижнем отделении. На усилие ровно в пятьдесят грамм. Я договорился с термистами. За две бутылки «Столичной» они нам сделали такой отпуск металла, что вечный двигатель позавидует.

Морозов взял одну клавишу — кажется, это был «Пробел», — и повертел в пальцах.

— Сергей Дмитриевич, — сказал он. — Ты понимаешь, что ты совершил подвиг?