Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 72)
Громов задумался. Это было хитро. Это была иллюзия. Обман зрения. Сначала сдвигаем картинку аппаратно (мгновенно), пользователь видит, что текст поехал вверх. А потом, покапользователь радуется скорости, процессор тихонько перелопачивает память, чтобы привести её в соответствие с новой реальностью, и возвращает смещение в ноль. — Это… — он подбирал слово. — Это элегантно. Чертовски элегантно.
Он воткнул плату обратно в разъем. Щелкнул тумблером. Экран засветился.
— Так, дай мне пять минут, — Громов упал на стул и застучал по клавишам. Ему нужно было написать подпрограмму управления экраном. Маленькую подпрограмму.
`ПОРТ_ЗАП F0, 80` — включить смещение.
`ВЫЗОВ ОЧИСТ_НИЗ` — очистить нижнюю строку.
`ВОЗВР` — вернуть управление.
А потом, в прерывании таймера, он будет потихоньку двигать основной массив.
Он запустил тест. Нажал кнопку, которая генерировала поток текста.
Раньше текст полз, как раненая гусеница. Теперь… Строки летели вверх. Это не было идеально плавно, как на демонстрациях экранов на ВДНХ или в кинотеатре Дворца культуры, но это было
— Работает! — Громов повернулся к Любе. Его лицо расплылось в широкой, почти детской улыбке, совершенно не свойственной его циничной натуре. — Люба, ты волшебница!
Люба стояла, прислонившись бедром к столу, и устало улыбалась.
— Я не волшебница, Женя. Я просто знаю, как работает подпрограмма управления экраном.
В этот момент в лаборатории что-то изменилось. Словно исчезла невидимая стена между «элитой» (программистами) и «чернорабочими» (железячниками). Громов вдруг остро осознал, что без этой хрупкой женщины с паяльником его гениальный код — просто набор электрических импульсов в пустоте. А она, возможно, поняла, что её железо без его кода — просто груда кремния и меди.
— Чай будешь? — неожиданно для самого себя спросил Громов. — У меня есть заварка. Нормальная, не та пыль, что Пашка пьет. «Слона» достал.
Люба посмотрела на часы. Было уже за полночь. Трамваи точно превратились в тыквы.
— Буду, — просто сказала она. — Только у меня кружка грязная.
— Я отмою, — Громов вскочил. — Сиди. Ты сегодня работала скальпелем, тебе положен отдых.
Он схватил её кружку — простую, эмалированную, с отбитой эмалью на ручке, — и свою, керамическую, с надписью «Кисловодск».
Пока Евгений возился у умывальника в углу, он думал о том, что они только что сделали. Они не просто ускорили прокрутку текста. Они создали симбиоз.
Когда он вернулся с дымящимися кружками, Люба сидела за его терминалом и задумчиво нажимала на пробел, глядя, как курсор мгновенно перескакивает в начало новой строки внизу экрана.
— Знаешь, — сказала она, принимая кружку. Её пальцы коснулись его пальцев, и Громов снова ощутил это странное электричество. Не 220 вольт, не удар током, а мягкое, теплое статическое напряжение. — Если мы добавим еще один триггер… мы сможем сделать аппаратный курсор. Чтобы тебе не приходилось мигать им программно.
Громов сел на край стола, глядя на неё сверху вниз.
— Люба, — сказал он, отхлебывая горячий чай. — Если мы добавим еще один триггер, нас убьют за перерасход бюджета. Но… давай нарисуем схему. На будущее.
Она кивнула и подула на чай. Пар поднялся вверх, затуманивая её очки. Она сняла их, и Громов впервые увидел её глаза без стекол. Они были уставшими, с темными кругами, но очень красивыми. Карими, с золотистыми искорками.
— На будущее, — эхом повторила она.
За окном продолжал лить дождь, смывая с города пыль и усталость. А в маленькой душной лаборатории, среди нагромождения техники, сидели двое людей, которые только что поняли одну простую истину: самый лучший код — это тот, который написан паяльником. А самое лучшее железо — то, в которое вдохнули душу кодом.
И, кажется, они только что стали самой сильной парой в этом безумном КБ. Профессионально, конечно.
Хотя, глядя на то, как Люба уютно держит кружку двумя руками, Громов подумал, что слово «профессионально» может быть слишком узким термином. Но эту мысль он решил отложить в стек, как низкоприоритетную задачу. Сейчас надо было наслаждаться победой. И чаем.
Глава 40. Михалыч
Утро в лаборатории КБ-3 начиналось не с кофе. Кофе в этом здании был мифической субстанцией, доступной только на этаже дирекции, да и то по большим праздникам, вроде дня рождения Леонида Ильича или успешного запуска очередного спутника, который никуда не упал. У нас утро начиналось с запаха.
Застарелое амбре от сгоревшего неделю назад трансформатора въелось в штукатурку так, что никакой ремонт не возьмет. К нему примешивалась канифоль и едкий табачный дым «Явы», осевший на столах вместе с частицами перегретого текстолита. Дышать этим было тяжело, но для нас это был запах дома.
Я, Иван Михайлович Ильин, начальник этого беспокойного отдела, а для своих — просто Михалыч, сидел на законном месте у окна и машинально массировал ноющие колени. В свои пятьдесят восемь лет я стал слишком тяжел и грузен для ежедневных производственных подвигов, а мои руки, густо покрытые мелкой вязью шрамов от ожогов паяльником, уже не обладали юношеской твердостью. Я человек старой школы, консерватор. Честно признаться, я с опаской смотрю на эту накатывающую цифровую революцию, где невидимые глазу биты заменяют надежные, звонко щелкающие реле. Но я всегда уважал честный труд. До седьмого пота и кровавых мозолей.
Почти всё это безумное лето, пока команда Морозова сутками не вылезала из лаборатории, собирая свою первую партию из списанного хлама, меня здесь не было. Седых отправил меня в затяжную командировку по московским Главкам — закрывать амбразуры по нашему основному, плановому проекту. Месяцами я жил в поездах, ругался со смежниками и выбивал лимиты, добровольно взяв на себя весь бюрократический удар, чтобы дать Алексею и его ребятам время на их «школьную авантюру». Я прикрывал их тылы, пока они творили историю. И вот я вернулся.
Шел уже четвертый день с той планерки, когда Морозов отправил Сергея Липатова в Калугу выбивать новые скобы для школьных клавиатур. Четыре дня мы сидели как на иголках, латая машины в подшефных классах синей изолентой и честным словом, пока наш педант воевал с калужскими технологами.
Передо мной на верстаке лежал макет видеоконтроллера. Точнее, то, что от него осталось после вмешательства Громова и Любочки.
— Варвары, — проворчал я, подцепляя пинцетом тонкий розовый проводок МГТФ, который висел в воздухе, как гимнаст под куполом цирка. — Чистые варвары.
С инженерной точки зрения это был кошмар. Микросхема К155ЛА3 лежала на спине, растопырив ножки, как перевернутый жук, и была приклеена к плате каплей эпоксидки. Питание к ней шло навесом, сигнальные провода переплетались в клубок, который любой нормальный контролер ОТК сжег бы напалмом вместе с исполнителем.
Но с человеческой точки зрения… Я хмыкнул. С человеческой точки зрения это было красиво. Это была та самая «живая» инженерия, когда мысль летит быстрее, чем рисуется чертеж. Громов хотел скорости, Люба нашла решение, и они реализовали его здесь и сейчас, наплевав на эстетику ради функционала. Работает? Работает. Текст на экране теперь не ползает, как беременная черепаха, а летает.
Я вздохнул и полез в ящик за паяльником. Варварство варварством, а оставлять «сопли» нельзя. Если этот проводок отвалится при транспортировке, Громов сгрызет себе локти, а Люба расстроится. Надо хотя бы кембрики надеть и лаком залить.
Дверь лаборатории скрипнула. Я ожидал увидеть Пашку — этот вечно голодный студент обычно прибегал первым, надеясь найти в тумбочках забытые пряники, — но в проеме нарисовалась голова секретарши Людочки.
— Иван Михайлович? — пискнула она, опасливо оглядывая завалы техники, словно ожидая, что из угла на нее прыгнет кибернетический монстр. — Вас Виктор Петрович вызывает. Срочно.
Я отложил паяльник. Сердце предательски ёкнуло. «Срочно» у Седых бывало двух видов: «Срочно спасайте мою задницу, министерство едет» и «Срочно пишите объяснительную, почему мы сожгли бюджет».
— Иду, Люда. Скажи, что уже бегу, только шнурки поглажу.
Я надел пиджак. Он висел на спинке стула и хранил форму моего тела даже лучше, чем я сам. Потертые лацканы, карманы, оттянутые отвертками и радиодеталями. Жена ругалась, грозилась выкинуть, а я не давал. Этот пиджак помнил еще запуск «Минск-32». В нем было спокойнее.
Путь до кабинета начальника КБ был похож на выход в открытый космос. В нашей лаборатории была жизнь, хаос, энергия. В коридорах заводоуправления царила мертвая тишина, нарушаемая только стуком каблуков и шелестом бумаги. Здесь пахло паркетной мастикой и страхом.
Седых сидел за своим огромным столом, который мог бы служить посадочной площадкой для вертолета, и полировал очки замшевой тряпочкой. Его лицо, обычно румяное, сегодня было цвета несвежего кефира.
— Присаживайся, Иван Михайлович, — кивнул он на стул для посетителей. Ножки стула были подпилены так, чтобы сидящий всегда смотрел на начальника снизу вверх. Старый аппаратный трюк. Я сел, привычно вытянув больную ногу.
— Вызывали, Виктор Петрович?
Седых надел очки, посмотрел на меня, потом снова снял и начал дышать на линзы.
— Вызывал, Михалыч. Вызывал. Тут такое дело… — он замялся, подбирая слова. — Ты статью в «Электронмашевце» видел?