Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 76)

Затем я нажал тумблер на самом системном блоке «Сферы». Тяжелый щелчок, и гул блока питания прекратился. Машина уснула.

В лаборатории снова стало тихо, только дождь продолжал барабанить по карнизам.

Я аккуратно нажал кнопку выброса на магнитофоне, достал кассету с Тетрисом и убрал её на место. Никому пока не нужно это видеть. Пусть Громов думает, что вершина интерактивной графики — это его программа расчета баллистических траекторий. Время для игр еще придет.

Я встал со стула, чувствуя, как затекли спина и плечи. Окинул взглядом лабораторию. Кульманы, чертежи, разбросанные детали. Хаос творческого процесса, который завтра с утра нам придется начать превращать в строгие рамки ГОСТов.

Я подошел к окну. Там, во дворе, ветер трепал мокрые ветки старого тополя. Советская осень вступала в свои права. Впереди был ноябрь, сроки сдачи документации, война с заводскими технологами, командировки на производство. Впереди был целый новый том этой странной, сумасшедшей жизни.

Я выключил настольную лампу. Тень поглотила «Сферу», оставив лишь смутный серый силуэт на столе.

Я был готов. Пора было идти домой.

Заперев дверь лаборатории на два оборота замка, я зашагал по гулкому, пустому коридору заводоуправления, вдыхая запах паркетной мастики и думая о том, как завтра мы начнем писать спецификацию на литье пластмасс.

Глава 42. Письмо

Октябрь тысяча девятьсот семьдесят восьмого года ворвался во Владимир без предупреждения, сменив затяжные, меланхоличные сентябрьские дожди на колючий, злой снег с дождем. За огромными, в одну нитку остекления окнами лаборатории КБ-3 творилась типичная среднерусская хмарь. Ветер рвал остатки желтой листвы со старых тополей во внутреннем дворе завода «Электронмаш», швырял их в мутные стекла, словно пытаясь привлечь внимание тех, кто сидел внутри.

Но внутри всем было плевать на погоду. Внутри царил свой собственный, локальный микроклимат, состоящий из запаха перегретой канифоли, застарелого табачного дыма от неизменной громовской «Явы», озона от работающих кинескопов и густой, почти осязаемой усталости.

Я сидел за своим рабочим столом, откинувшись на спинку скрипучего казенного стула, и методично, медитативно потирал переносицу. Последние три недели слились в один бесконечный, размазанный по времени коридор из чертежей, согласований, ругани с заводскими технологами и попыток впихнуть невпихуемое в прокрустово ложе советских ГОСТов.

Цифра «5000», которую Иван Михайлович тогда так драматично вывел мелом на доске, больше не казалась абстракцией. Она обрела плоть. Она превратилась в стопки папок с Техническими Условиями, которые Наталья Сергеевна Рябинина, наша богиня бюрократии, с ледяным спокойствием штамповала, переводя наши гениальные (и не очень) инженерные заплатки на сухой язык нормативных документов. Мы больше не были партизанским отрядом, собирающим чудо-машину на коленке из того, что удалось выменять за спирт. Мы стали винтиками конвейера. И это было больно.

Каждое утро теперь начиналось не с радости открытий, а с рутины.

Я потянулся к кружке. Внутри плескалась мутная коричневая жидкость, которую в местном буфете оптимистично называли «кофейным напитком „Летний“». Судя по вкусу, желуди для этого напитка собирали в год смерти Сталина, а цикорий перемалывали вместе с корнями и землей. В моем родном 2026 году бариста в хипстерской кофейне сделал бы харакири темпером, если бы ему предложили сварить такое. Я же, тяжело вздохнув, сделал большой глоток. Горячо. Горько. Кофеин там если и был, то исключительно в виде гомеопатии, но ритуал есть ритуал.

Часы над дверью, заключенные в карболитовый корпус, показывали десять утра. Лаборатория пока пустовала — Громов с Любой опять застряли в машинном зале, воюя с перфокартами ЕС ЭВМ для расчета какой-то новой разводки, Липатов ругается по телефону с цехом пластмасс из-за усадки полистирола, а Михалыч был на совещании у Седых.

Тишину разорвал скрип открывающейся двери. На пороге появилась секретарь Людочка. Как всегда, безупречно накрашенная, с начесом, которому позавидовала бы любая солистка ВИА, она несла в руках картонную папку-скоросшиватель. От нее пахло духами «Красная Москва» и свежей типографской краской.

— Алексей Николаевич, доброе утро, — пропела она, грациозно огибая остов разобранного осциллографа С1-65, который кто-то бросил прямо на проходе. — Вам тут почта. И на подпись от Виктора Петровича.

Она положила папку на край моего стола.

— Спасибо, Людочка, — я выдавил из себя вежливую улыбку, косясь на папку. В ней наверняка лежала очередная директива о повышении социалистических обязательств или требование сократить расход припоя ПОС-61 на пятнадцать процентов в рамках экономии цветных металлов.

— И вот еще, — Людочка извлекла из кармана своей строгой юбки небольшой, изрядно помятый бумажный конверт. Он был не казенный, коричневый, а обычный, почтовый, бледно-голубого цвета, с наклеенной маркой за четыре копейки. — Это не по линии министерства. Пришло на адрес заводоуправления, в экспедицию, с пометкой «В конструкторское бюро, инженерам, которые сделали ЭВМ „Сфера“». Девчонки на вахте не знали, куда девать, отдали мне. А я вам несу.

Я удивленно приподнял бровь и взял конверт. Бумага была дешевой, рыхлой. Адрес написан синей шариковой ручкой. Почерк был странным: буквы скакали по строкам, то увеличиваясь в размерах, то скукоживаясь, нажимы были неравномерными, из-за чего в паре мест бумага чуть не прорвалась. Так пишут люди, которые редко держат в руках ручку, или…

— От кого это? — спросил я, разглядывая обратный адрес.

— Да школьник какой-то, наверное, — хихикнула Людочка, поправляя прическу. — Там школа номер тринадцать указана. Ладно, Алексей Николаевич, я побежала, у Петровича сегодня настроение — просто туши свет, требует сводки по соцсоревнованию.

Она упорхнула, оставив после себя шлейф парфюма.

Я повертел конверт в руках. Школа № 13. Одна из пилотных школ, где мы три недели назад устанавливали класс из двенадцати «Сфер».

Внутри шевельнулось забытое, почти детское любопытство. В моем будущем обратная связь от пользователей сыпалась из всех щелей: баг-репорты в Jira, гневные отзывы в App Store, треды на Reddit. Пользователь был абстрактной, часто токсичной массой, которая всегда была недовольна тем, что кнопка недостаточно круглая, а анимация подтормаживает на старом андроиде.

Здесь же обратная связь пришла в бумажном конверте с маркой, на которой был нарисован советский спутник.

Я подцепил край конверта и аккуратно вскрыл его. Внутри лежал один-единственный тетрадный лист в клеточку, вырванный из середины — виднелись следы от скрепок.

Я развернул его, разгладив ладонью сгибы.

Текст был написан все той же синей пастой, с несколькими зачеркиваниями и кляксами.

«Здравствуйте, уважаемые инженеры завода Электронмаш!

Пишет вам ученик 7 „Б“ класса школы № 13 Снегирев Петя. Наша учительница физики Елена Михайловна разрешила мне и еще двум мальчикам оставаться после уроков в новом кабинете, где стоят ваши машины „Сфера“. Я хочу сказать вам большое спасибо. Это очень интересно. Я раньше хотел стать космонавтом, а теперь хочу стать программистом, как те люди, про которых пишут в журнале „Наука и жизнь“.

Мы прочитали инструкцию, которую вы оставили. Там была таблица символов, всякие квадратики и черточки. Я долго думал и придумал, как сложить из них кота. У него есть уши и усы. Я рисовал его формулами, присваивая ячейкам нужные знаки. Но я хотел, чтобы кот был как живой, а формулами моргание не сделаешь. Если для каждого кадра пересчитывать ячейки заново, экран очень сильно мигает и это некрасиво. Тогда я почитал приложение в конце книжки, где карта памяти, и сделал по-своему.

Спасибо вам за ЭВМ. Она хорошая, только кнопка „Ввод“ иногда заедает, если нажимать не по центру.

До свидания. Петя Снегирев.»

Я усмехнулся. Липатов бы сейчас удавился от комментария про кнопку «Ввод» — он клялся своим инженерным дипломом, что стальные скобы из 65Г полностью исключают перекос длинных клавиш. Надо будет ему показать, пусть страдает.

Под текстом письма шла собственно программа. Тот самый примитивный код, написанный прямо на бумаге, в столбик, с проставленными номерами строк.

Я пододвинул листок поближе к свету настольной лампы с зеленым абажуром и начал вчитываться.

Сначала всё было тривиально. Мальчишка, используя наш вшитый в ПЗУ простенький интерпретатор команд, методично вырисовывал геометрию.

ЯЧЕЙКА(10,10) = «*» (это, видимо, кончик левого уха)

ЯЧЕЙКА(11,10) = «|»

ЯЧЕЙКА(12,10) = «\»

Строк тридцать текста представляли собой сплошной массив формул, раскладывающих символы по координатам экрана, чтобы собрать силуэт кота в ASCII-арте. Пацан явно сидел с тетрадкой в клеточку, где размерность соответствовала разрешению нашего экрана, и высчитывал каждую точку. Каторжный труд. В 2026 году нейросеть сгенерировала бы 3D-модель кота с трассировкой лучей за две секунды. Здесь семиклассник Петя Снегирев потратил, вероятно, несколько дней, чтобы просто нарисовать статичный контур из белых букв и звездочек на сером фоне.

Но мой взгляд зацепился за то, что шло дальше.

Я прищурился, не веря своим глазам.

«…тогда я почитал приложение в конце книжки, где таблица памяти, и сделал по-своему…»