Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 56)
— Тест продолжается. Сбоев нет. Тот, двадцать седьмой, тоже в строю. Ошибок памяти ноль.
Алексей почувствовал, как ноги подгибаются. Он сполз по стене и сел прямо на пол, рядом с кучей пластмассовой стружки.
Он посмотрел на свои «Сферы».
Они больше не были похожи на прилизанные игрушки с выставки достижений народного хозяйства. Теперь у них были шрамы. Шрамы от сверла.
Они стали уродливее. Но они стали надежнее.
«Красота требует жертв», — подумал Алексей, вспоминая Анну. — «Только обычно жертвует тот, кто хочет быть красивым. А мы принесли красоту в жертву жизни».
— Пить хочу, — сказал Пашка в тишине. — Алексей Николаевич, ну может теперь-то можно к автомату?
Алексей закрыл глаза.
— Валяй, Пашка. Бери ведро. Неси на всех.
Левша поднял голову. На щеке у него отпечатался след от рукава, серый от пластмассовой пыли.
— Знаешь, Леша, — сказал он тихо. — А ведь так даже лучше.
— Почему? — удивился Алексей.
— Теперь видно, что внутри что-то есть. Что оно работает. Дышит. — Валера провел пальцем по краю стола. — А то стояли, как гробы лакированные. А теперь — машины.
Алексей улыбнулся.
— Машины, — повторил он. — Советские персональные машины. Дырявые, но не побежденные.
За окном, в душной августовской ночи, зажглись первые звезды. До первого сентября оставалось полтора суток.
Тест на выживание продолжался.
Глава 30. Документы: Бумажный фронт
Тишина в лаборатории была обманчивой. Это была не та мирная, сонная тишина, которая опускается на учреждения после шести вечера, когда последний сотрудник щелкает выключателем. Нет, это была тишина засадного полка, залегшего в окопах перед рассветом.
Пятьдесят корпусов, выстроившихся вдоль стен, тихо гудели трансформаторами, а из отверстий поднималось марево горячего воздуха. На экранах мерцали серые курсоры и бесконечные столбики цифр — прогонный тест шел уже сорок восьмой час. Машины жили своей жизнью, переваривая биты и байты, нагревая атмосферу и доказывая право на существование.
Но для Натальи Роговой настоящая война разворачивалась не на экранах мониторов, а на шатком столе у окна, заваленном горами серой, рыхлой бумаги.
Бумажный фронт. Самый страшный, самый беспощадный и самый скучный из всех фронтов советской промышленности.
Газеты обещали, что научно-техническая революция освободит человека от тяжелого ручного труда. В итоге она действительно освободила его от кувалды, чтобы заставить ежедневно перетаскивать по пять килограммов макулатуры.
Наталья сидела, сгорбившись над стопкой технических паспортов. Ее глаза, воспаленные от бессонницы и табачного дыма, слезились. Перед ней лежала раскрытая книжечка в обложке из дешевого серого дерматина с тиснением «ПАСПОРТ». Рядом высилась стопка «Извещений об изменении» (ИИ) — главных документов, которые легализовывали всю ту кустарщину, что они натворили с платами. По ГОСТу в установочной партии допускался монтаж проводом МГТФ и перерезание дорожек, если к паспорту приложено утвержденное ИИ. Наташа методично вклеивала эти спасительные бумажки в каждый формуляр. Рядом стояла банка с фиолетовыми чернилами и тяжелый латунный штамп ОТК, который Алексей выкрал у сонных снабженцев.
— Машина номер ноль-двадцать-восемь, — прошептала она, сверяясь со списком. — Комплектация полная. Дата выпуска… конец августа семьдесят восьмого года.
Она макнула перо в чернильницу. Рука дрогнула. Наталья зажмурилась, выдохнула и аккуратно вывела дату. Потом взяла штамп, подышала на него — старая, иррациональная привычка всех советских бюрократов — и с глухим стуком припечатала страницу.
Фиолетовый треугольник «ОТК № 4. ПРИНЯТО» расплылся на бумаге.
Она отложила паспорт в стопку «Готово» и взяла следующий. Стопка «В работе» возвышалась справа, как Пизанская башня, и, казалось, совсем не уменьшалась.
— Нужна помощь?
Наташа вздрогнула и обернулась. За спиной стоял Сергей Липатов. Он выглядел как привидение инженера: рубашка, некогда белая, теперь напоминала цветом половую тряпку, галстук висел на шее незатянутой петлей, словно он собирался повеситься, но передумал в последний момент. На носу, замотанном пластырем в месте переносицы, криво сидели очки.
Но в глазах его горел тот самый фанатичный огонь, который Наташа видела у него, когда он проверял зазоры в клавишах.
— Сережа? — она потерла виски. — Ты же спал.
— Я не могу спать, когда в документации хаос, — Липатов подошел к столу, брезгливо двумя пальцами поправил стопку паспортов, выравнивая её по краю столешницы. — Мне приснилось, что мы перепутали заводские номера. Что корпус от двадцать пятой машины стоит на шасси от тридцать второй.
Наташа устало улыбнулась.
— Это паранойя, Сережа. Мы же всё маркировали. Громов клеил наклейки.
— Громов клеил наклейки на
Наташа посмотрела на него. В этом была логика. Страшная, неумолимая логика.
— И что ты предлагаешь? — тихо спросила она. — Проверить все пятьдесят машин? Сейчас? Три часа ночи, Сережа.
— У нас есть время до восьми утра, — Липатов достал из кармана брюк свой неизменный блокнот и огрызок карандаша. — Я буду диктовать номер с шильдика. Ты сверяешь с паспортом. Если совпадает — ставишь галочку. Если нет…
Он не договорил. «Если нет» означало катастрофу. Переписывать паспорт было нельзя — бланки были номерные, строгой отчетности, выданные под роспись. Испортить бланк означало писать объяснительную на имя начальника первого отдела. Испортить три бланка — выговор. Испортить серию — расстрел. Фигурально выражаясь.
— Хорошо, — Наташа вздохнула и пододвинула к себе список. — Давай. Только тихо. Пашка спит прямо под столом с тридцать пятым номером, не наступи на него.
Липатов кивнул и двинулся вглубь лаборатории, лавируя между столами и спящими телами коллег, как сталкер в Зоне.
— Машина номер ноль-ноль-один, — донесся его шепот из угла. — Серийный номер шасси: восемь-семь-четыре-два-девять.
Наташа нашла нужную строчку.
— Совпадает.
— Машина номер ноль-ноль-два. Восемь-семь-четыре-три-ноль.
— Совпадает.
Процесс пошел. Это было монотонно, гипнотически скучно, но в этом ритме было что-то успокаивающее. Липатов называл цифры, Наташа ставила галочки.
Мир сузился до колонок цифр. В этом мире не было ни усталости, ни страха перед комиссией, ни запаха пота. Только порядок. Липатов любил порядок, и сейчас он насаждал его в этом хаосе с упорством миссионера.
— Машина номер двенадцать… Совпадает.
— Машина номер тринадцать… Совпадает.
Они добрались до середины ряда. Там, где стоял двадцать седьмая ЭВМ — та самая, которая чуть не сгорела и стала причиной «Великой Сверловки».
Липатов присел на корточки, подсвечивая заднюю панель зажигалкой (батарейки в фонарике Наташи сдохли еще час назад).
— Машина номер двадцать семь, — произнес он и замолчал.
Наташа напряглась. Ручка замерла над бумагой.
— Что там, Сережа?
— Серийный номер… восемь-семь-четыре-пять-пять, — голос Липатова звучал глухо, как из бочки.
Наташа провела пальцем по списку. Двадцать седьмая строка.
— У меня в ведомости… восемь-семь-четыре-пять-шесть.
Липатов выпрямился. В неверном свете уличного фонаря его лицо казалось маской трагедии.
— Пятьдесят шестой — это номер шасси от двадцать восьмой машины.
— Значит, перепутали крышки, — констатировала Наташа. — Когда меняли конденсатор. Или когда сверлили.
— Проверь двадцать восьмую.
Липатов метнулся к соседнему столу.