Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 54)

Левша молча кивнул, поднялся, кряхтя, и повернул ключ в замке. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд.

Симфония № 50 «Производственная» была завершена.

Глава 29. Тест: Прогон на отказ

Испытательный участок цеха ночью больше не был обычным производственным помещением. Он превратился в капище неведомого электрического божества, требующего круглосуточного бдения, литров пота и абсолютной концентрации, нарушаемой лишь монотонным гулом.

Огромный металлический шкаф термокамеры.

Его промышленные вентиляторы ревели так, что вибрировали зубы. Это был низкий, плотный гул, к которому примешивалось жужжание выставленных рядом на столах машин, ожидавших своей очереди.

Алексей Морозов сидел на перевернутом ящике, единственном месте, где сквозняк из коридора давал хотя бы намек на движение прохладного воздуха. На улице плавился август, но здесь, рядом с работающей термокамерой, температура была еще выше. Комиссия требовала прогона, и они выбили ночные смены в спеццеху, чтобы проверить технику на прочность.

В тени было плюс тридцать. В лаборатории, благодаря стараниям пятидесяти блоков питания и пятидесяти кинескопов, температура уверенно подбиралась к тридцати пяти.

Воздух был густым, как кисель. Он пах разогретой пластмассой, канифолью, дешевым одеколоном Пашки Кузьмина и тем специфическим, тревожным запахом, который издает перегретая изоляция проводов. Это был запах риска.

— Тридцать восемь часов полета, — хрипло произнес Евгений Громов.

Он сидел за своим столом, похожий на безумного радиста с тонущего корабля. Перед ним светился экран «Командирской машины» — той самой, первой, на которой теперь бежал бесконечный столбик цифр. Тестовая программа «ПРОГОН-1», написанная им же за одну ночь, безжалостно нагружала процессор и память, заставляя кремниевые мозги кипеть.

— Полет нормальный, — добавил он, отхлебывая из кружки теплую воду. — Ошибок памяти ноль. Сбоев видеосигнала ноль.

— Температура радиаторов? — спросил Алексей, не поворачивая головы.

— В пределах нормы. Пятьдесят градусов. Можно жарить яичницу, но транзисторы держат.

Алексей вытер лоб рукавом рубашки. Рубашка была мокрой насквозь и липла к спине. Ему казалось, что он сам сейчас перегреется и уйдет в тепловой пробой.

Сорок восемь часов непрерывной работы. Таково было требование ТУ. «Электропрогон». Техника должна доказать, что она не умрет в руках пользователя в первый же день.

И они ждали.

За толстым стеклом смотрового окна термокамеры, как солдаты в строю, стояла очередная партия корпусов. На их выведенных наружу экранах мерцала одна и та же картинка — шахматная доска, сменяющаяся бегущими строками текста. Это гипнотизировало.

Сергей Липатов ходил вдоль оставшихся в цеху рядов с контактным термометром с выносным щупом, который он каким-то чудом выпросил в лаборатории физиков, проверяя температуру тех машин, что работали пока просто в комнатных условиях.

Он выглядел хуже всех. Для человека, привыкшего к крахмальным воротничкам и кондиционированным залам вычислительных центров, эта душегубка была адом. Его очки постоянно запотевали, и он то и дело снимал их, протирая платочком, который уже давно потерял свежесть.

— Корпус номер двенадцать — сорок два градуса, — бубнил он себе под нос, делая пометку в блокноте. — Корпус номер тринадцать — сорок один и пять. Корпус номер четырнадцать…

Валера Левша сидел на полу, в позе лотоса, прислонившись спиной к верстаку. Он единственный, кто, казалось, не страдал от жары. Он просто выключился. Глаза его были закрыты, дыхание ровным. Валера берег энергию. Его работа была закончена — корпуса собраны, винты закручены. Теперь он мог позволить себе быть мебелью.

Пашка Кузьмин лежал на сдвинутых стульях, закинув руки за голову. Он был без майки, в одной тельняшке, закатанной до ребер. На груди у него блестели капельки пота.

— Алексей Николаевич, — простонал он. — Можно я сбегаю за газировкой? Там автомат у проходной. С сиропом.

— Нельзя, — отрезал Алексей. — Ты дежурный электрик. Если выбьет пробки, кто будет автомат взводить? Пушкин?

— Пушкин бы застрелился, — философски заметил Олег Тимофеев, который перебирал стопку перфокарт, используя их как веер. — От тоски и жары.

Время тянулось медленно, как патока.

Алексей смотрел на ряды машин и испытывал странную смесь гордости и ужаса. Они сделали это. Пятьдесят штук. Это была уже не кустарщина, это была серия. Маленькая, кривая, собранная на коленке, но серия.

Но страх не отпускал. Он знал закон подлости. И он знал советскую элементную базу.

Где-то там, в глубине этих ящиков, сидел враг. Маленький, копеечный электролитический конденсатор К50-6, сделанный в конце квартала на армянском заводе. Или резистор, в котором угольный слой был нанесен неравномерно. Или пайка, которая держалась на честном слове и капле флюса.

Жара была катализатором. Она искала слабые места.

— Черт… — тихо сказала Наташа.

Она сидела за стойкой контроля, проверяя качество выведенного из камеры изображения.

— Что? — Алексей мгновенно спрыгнул с ящика.

— Двадцать седьмой, — голос Наташи дрогнул. — Картинка плывет.

Алексей оказался рядом с ней в три шага.

Действительно. На экране двадцать седьмой ЭВМ шахматная доска начала изгибаться, как на картинах Дали. Края изображения дрожали, строки начали наползать друг на друга.

— Синхронизация, — констатировал Олег, подходя следом. — Частота строк ушла.

И тут внутри термокамеры это случилось.

Даже сквозь рев вентиляторов они услышали тихий хлопок. «Пффф-т». Словно кто-то открыл маленькую бутылку с газировкой.

А следом из уплотнителей камеры пошел запах. Сладковатый, едкий, тошнотворный запах закипевшего электролита и горелой бумаги.

Из вентиляционных отверстий двадцать седьмого корпуса внутри камеры потянулась тонкая, сизая струйка дыма.

— Вырубай камеру! Открывай! — заорал Алексей.

Пашка подлетел к щиту управления, щелкнул главным рубильником. Валера рванул на себя тяжелую дверь термокамеры. Жар ударил в лица. Олег, накинув на руки брезентовые рукавицы, влетел внутрь и выдернул шнур питания дымящейся машины.

Экран погас. Дымок стал гуще, превращаясь в маленькое облачко, которое лениво поползло под потолок.

В лаборатории повисла тишина. Даже гул остальных сорока девяти машин показался тише.

— Приехали, — сказал Левша, не открывая глаз. — Кто-то умер.

Алексей стоял над дымящимся трупом ЭВМ, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость.

— Вскрывай, — приказал он.

Валера, кряхтя, поднялся с пола, взял электроотвертку. Через минуту верхняя крышка была снята.

Внутри было жарко, как в духовке. Жар ударил в лицо волной.

— Кондер по питанию, — Олег ткнул отверткой в раздувшийся алюминиевый бочонок на плате. — К50-6. Две тысячи микрофарад. Взорвался, собака.

— Почему? — спросил Алексей. — Брак?

— Обычное дело: «Знак качества» на борт штампанули, а само качество внутрь положить забыли. Может и брак, — Олег потрогал радиатор стабилизатора. И тут же отдернул палец, зашипев. — Твою мать! Кипяток!

Он посветил фонариком внутрь корпуса.

— Леша, тут не брак. Тут баня.

— В смысле?

— В прямом. Радиатор горячий — градусов восемьдесят, не меньше. Кондер стоит рядом. Он просто перегрелся и закипел.

Алексей посмотрел на внутренности машины. Плотная компоновка. Плата, блок питания, трансформатор и плотно прилегающая металлическая станина клавиатуры. И все это упаковано в плоский пластиковый корпус системного блока.

— Вентиляция, — прошептал Липатов, подходя ближе. — Мы просчитались с вентиляцией.

— Мы не просчитались! — огрызнулся Левша. — В боковинах щели есть! И на днище я вам «сыр» насверлил, как просили! По чертежу!

— Днища недостаточно, Валера, — согласился Олег. — Тяги нет. Воздух в камере стоит. Монолитная клавиатура перекрывает поток. Горячему воздуху некуда уходить наверх, он скапливается под глухой верхней крышкой, как под куполом цирка. И жарит плату.

Алексей обвел взглядом остальные машины.

Сорок девять бомб замедленного действия.

Они работали уже почти двое суток. Внутри каждого корпуса сейчас была Сахара. Электролиты сохли, теряли емкость, готовились взорваться. Транзисторы работали на пределе.