Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 52)
— Это куриный бульон, — пояснила она. — А это с капустой. Бери. И не спорь.
Алексей взял пирожок. Руки у него были грязные, в масле и металлической пыли, но ему было плевать. Он откусил сразу половину. Вкус был божественным.
— Спасибо, — проговорил он с набитым ртом. — Ты… ты ангел, Аня.
— Я не ангел, я журналист, — усмехнулась она, наблюдая, как он ест. — Но я окончила музыкальную школу по классу фортепиано и знаю, что такое марафон перед отчетным концертом. Когда пальцы уже не гнутся, а играть надо.
Алексей замер с пирожком в руке.
— Концерт, — повторил он. — Да. У нас тоже концерт. Только инструменты у нас… молотки и паяльники. И оркестр играет кто в лес, кто по дрова.
Он вздохнул, глядя на окна лаборатории.
— У нас не получается, Аня. Мы успеваем по времени, вроде бы. Но… качество. Все нервничают, ошибаются. Руки трясутся. Это не сборка, это драка. Каждый сам за себя. Липатов над каждой кнопкой чахнет, Левша корпуса пилит, Олег провода рвет… Нет… — он пощелкал пальцами, подбирая слово, — нет слаженности.
Анна посмотрела на него внимательно. Ее взгляд был спокойным и мудрым.
— Знаешь, Леша, когда неопытный музыкант пытается сыграть сложный пассаж и у него не выходит, он начинает торопиться. Он думает: «Если я сыграю быстрее, ошибка проскочит незаметно». Но это не так. Ошибка становится только громче.
Она положила ладонь на его руку. Ее пальцы были прохладными и чистыми.
— В музыке главное не скорость. Главное — ритм. Если есть ритм, даже простая гамма звучит как музыка. А если ритма нет… то и Рахманинов превратится в шум.
— Ритм, — пробормотал Алексей. — У нас нет ритма. У нас аритмия.
— Так задай его, — просто сказала Анна. — Ты же руководитель. Ты — дирижер. Оркестр не может играть сам по себе. Ему нужна… — она сделала жест рукой, — первая доля. Раз-два-три-четыре. Раз-два-три-четыре.
Алексей смотрел на нее, и в его голове, затуманенной усталостью, вдруг начало проясняться.
Он вспомнил Липатова с его клавиатурами. Сергей страдал из-за того, что клавиши нажимаются с разным звуком. «Клик» был неидеален.
— Липатов в Калуге… — проговорил он медленно, словно пробуя мысль на вкус. — Он говорил, что клавиши должны петь. А мы их забиваем, как гвозди.
— Вот видишь, — кивнула Анна. — Даже в механике есть музыка.
Она встала, поправила сумочку.
— Иди, Леша. Иди и задай им темп. Не гони. Просто дай ритм. И накорми их пирожками. Голодный музыкант фальшивит.
— А ты? — Алексей тоже поднялся.
— А я пойду. У меня сдача номера в печать. И… — она на секунду задержалась, глядя ему в глаза. — Я верю, что у тебя получится. Я слышала, как ты говоришь об этом. Это не просто железки. Это твоя симфония. Пусть даже и сыгранная на молотках.
Она ушла, легкая, светлая, оставив после себя запах сдобы и странное чувство покоя.
Алексей стоял еще минуту, сжимая в руке недоеденный пирожок.
«Раз-два-три-четыре», — подумал он.
В голове щелкнул невидимый метроном.
Он вернулся в лабораторию, когда перекур уже закончился, но работа еще не началась. Люди вяло бродили между столами, не зная, за что хвататься. Атмосфера уныния снова сгущалась.
Алексей прошел в центр комнаты. Поставил кастрюлю с бульоном и пакет с пирожками на стол Левши, отодвинув в сторону коробку с винтами.
— Так, — сказал он громко. — Всем внимание.
Инженеры повернули головы.
— Сначала — еда. Десять минут на заправку. Бульон пить из кружек, пирожки жевать тщательно.
— Откуда дровишки? — оживился Пашка, мгновенно материализуясь у стола.
— От феи, — отрезал Алексей. — Ешьте.
Пока команда уничтожала провизию, Алексей взял лист ватмана, перевернул его чистой стороной и маркером набросал схему.
— Слушаем боевую задачу. Мы меняем тактику.
Он обвел взглядом жующих людей.
— Мы больше не пытаемся собрать каждый свою машину от начала до конца. Мы превращаемся в конвейер. Забудьте про творчество. Забудьте про «я еще тут подкручу». Сейчас мы — автоматы.
Алексей ткнул пальцем в Левшу.
— Валера. Ты — станция номер один. Ты не закручиваешь винты. Ты только ставишь кинескоп в корпус и наживляешь его. Всё. Твоя задача — чтобы кинескоп сел в гнездо. Время операции — две минуты. Сделал — передал дальше.
Левша кивнул, откусывая пирожок.
— Понял. Наживляю.
— Пашка. Станция номер два. Ты берешь корпус с кинескопом. Твоя задача — проложить жгут проводов и подключить его к плате кинескопа. Не привинчивать! Только уложить и воткнуть разъем.
— Есть, — промычал Пашка.
— Наташа и Олег. Станция номер три. Вам приходит корпус с проводами. Вы ставите основную плату. Крепите ее на четыре винта. Подключаете питание. Всё.
Олег хотел что-то спросить, но Алексей поднял руку.
— Липатов. Станция номер четыре. Самая ответственная. Ты ставишь клавиатуру и верхнюю крышку. Ты единственный, кто закрывает корпус. И ты проверяешь, как нажимаются кнопки. Если клик не тот — отбраковываешь.
Сергей Дмитриевич выпрямился, поправил очки. В его глазах загорелся фанатичный огонек.
— Громов. Станция пять. Финал. Ты включаешь, ждешь заставку, нажимаешь «ПРОБЕЛ». Если видишь символ — клеишь наклейку «ГОТОВО» и ставишь на полку. Если нет — в коробку «БРАК». Не чинить! Только сортировать. Ремонтом займемся, когда кончится поток.
— А вы, Алексей Николаевич? — спросила Люба, допивая бульон из мензурки.
— А я, Люба, буду подавать патроны. И следить за темпом.
Он хлопнул в ладоши. Звук получился резким, сухим.
— Всё. Доели. По местам.
Он посмотрел на часы.
— Время пошло. Раз-два-три-четыре.
И началось.
Сначала было трудно. Руки привыкли к хаотичным движениям, мозг сопротивлялся монотонности. Пашка пытался закрутить винт, который должен был крутить Олег. Левша порывался протереть стекло кинескопа, теряя драгоценные секунды.
— Отставить протирку! — командовал Алексей, курсируя между столами. — Это делает Громов в конце! Валера, только посадка! Передавай!
Но через полчаса произошло чудо.
Хаос исчез. Лаборатория наполнилась новым звуком. Это был не шум базарной площади, а ритмичный, почти музыкальный гул.
Вжик — электроотвертка Левши.
Шурх — ватник, скользящий по столу.
Щелк — разъем встал на место у Пашки.
Дзынь — отвертка Олега попала в шлиц.
Клац — Липатов захлопнул крышку.
Бип — сигнал включения у Громова.