Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 49)

— `0F`… `A3`… `C0`… — бормотал Громов, сверяясь с листингом. Ему не нужно было смотреть на бумагу, он помнил этот патч наизусть, но привычка брала свое.

Две минуты на микросхему.

— Готово, — программатор щелкал реле, подтверждая верификацию.

Люба мгновенно открывала замок, подхватывала горячую микросхему пинцетом и бросала её в коробку с надписью «ПРОШИТО». И тут же вставляла новую.

Их руки постоянно соприкасались. Пальцы Громова были холодными и влажными от напряжения, пальцы Любы — сухими и теплыми.

— У тебя глаза красные, — сказала она в какой-то момент, когда они ждали окончания цикла записи.

— Это от любви к искусству, — огрызнулся Евгений, протирая веки тыльной стороной ладони. Песок в глазах становился невыносимым. — Как там партия в солярии?

— Липатов говорит, еще пять минут.

За ширмой слышалось шуршание. Липатов и Пашка переворачивали микросхемы под лампой, стараясь не подставлять кожу под жесткий ультрафиолет. Они напоминали жрецов какого-то техногенного культа, совершающих ритуал очищения.

— Знаешь, Жень… — Люба замялась. Она редко называла его по имени. — То, что ты придумал… С задержкой. Это красиво.

Громов фыркнул.

— Это костыль, Люба. Это грубая заплатка на дырявую реальность. В идеальном мире кнопки не дребезжат.

— В идеальном мире люди не работают по ночам и не воруют детали, — возразила она, вставляя очередной чип. — А мы живем здесь. И твой код делает это «здесь» рабочим. Это важнее, чем идеальность.

Она посмотрела на него сквозь двойные очки, и Евгений вдруг увидел за этой нелепой конструкцией усталый, но очень теплый взгляд.

— Ты философ, Ветрова, — буркнул он, нажимая «ЗАПИСЬ». — Подай мне лучше чаю. Если там еще остался чифирь в термосе.

К утру время стало тягучим, как эпоксидная смола.

Громов уже не чувствовал пальцев. Он был просто придатком к программатору, биологическим механизмом, нажимающим кнопки.

— Пятьдесят первая, — голос Любы звучал глухо, как из бочки. — Последняя запасная.

— Пишем, — Евгений нажал кнопку.

Красный светодиод мигнул и погас. Зеленый загорелся ровным светом.

— Все, — сказал он. И это слово показалось ему самым прекрасным словом в русском языке.

— Теперь самое главное, — Громов вытащил из кармана рулон черной изоленты. — Заклеиваем окошки. Если на кристалл попадет прямой свет, наша задержка в двадцать миллисекунд превратится в тыкву через пару недель.

Он аккуратно нарезал маленькие квадратики и лепил их на кварцевые окошки микросхем, словно ставил печати на конверты с секретными донесениями. Пятьдесят черных меток. Пятьдесят «мозгов», защищенных от внешнего мира.

Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как хрустнул каждый позвонок.

За ширмой выключили лампу. Стало непривычно темно — фиолетовое сияние исчезло, оставив только серый, пыльный свет занимающегося утра.

Липатов вышел из-за брезента, держа в руках лоток с микросхемами. Лицо у него было цвета вареной свеклы — «загар» сварщика.

— Стерты, — доложил он.

— Прошиты, — отозвался Громов. — Пашка, тащи корпуса. Будем вставлять мозги обратно.

Сборка заняла еще два часа. Руки дрожали, микросхемы не хотели лезть в панельки, ножки гнулись. Пашка ругался шепотом, используя такие загибы, что даже бывалый водитель Коля-Хромой покраснел бы.

Но они справились.

В семь утра, когда за окном уже вовсю орали вороны и гремели трамваи, пятьдесят «Сфер» стояли рядами на столах, на полу, на подоконниках.

Громов подошел к ближайшей. Включил тумблер.

Экран мигнул, прогрелся. Появилось приглашение: `>`

Евгений занес палец над клавишей «А».

Вся лаборатория замерла. Липатов перестал дышать. Люба сжала край стола так, что побелели костяшки. Даже Пашка, который, казалось, мог спать стоя, открыл глаза.

Нажатие. Легкий, сухой щелчок геркона.

На экране появилась буква: `А`.

Одна.

Одинокая, четкая, прекрасная буква «А».

Евгений нажал еще раз. `АА`.

Набрал: `ПОБЕДА`.

На экране высветилось: `ПОБЕДА`. Никаких лишних букв. Никакого дребезга. Программная ловушка сработала безупречно, глотая «грязь» и оставляя только чистый смысл.

— Работает, — выдохнул Липатов. Он снял очки и потер лицо. — Работает, черт возьми!

— А ты сомневался? — Громов попытался усмехнуться, но губы потрескались и плохо слушались. — Программное обеспечение, Сергей Дмитриевич, это душа. А душа может исправить любые увечья тела.

Он встал, покачнулся и едва не упал. Люба подхватила его под локоть.

— Тебе надо поспать, Жень. Хоть пару часов.

— Нам всем надо, — пробормотал Морозов, появляясь в дверях. Он выглядел так, будто вернулся с фронта, но в глазах его светилось что-то, похожее на гордость. — Ложитесь прямо здесь. На столах, на полу. Плевать. Сдаем завтра. Сегодня… сегодня мы просто выжили.

Громов посмотрел на свои руки. На подушечках пальцев отпечатался рельеф кнопок программатора. Глаза жгло так, будто в них насыпали битого стекла — привет от кварцевой лампы. Но внутри было тихо и спокойно. Он посмотрел на ряд светящихся мониторов. Пятьдесят светящихся глаз смотрели на него с благодарностью. Они больше не заикались. Они научились говорить.

— Спокойной ночи, малыши, — прошептал он, сползая по стене на кучу телогреек, которые заботливо притащил Пашка.

Через минуту лабораторию КБ-3 огласил дружный храп команды, совершившей очередной маленький, никому не заметный подвиг.

Глава 27. Штаб: Визит Белова

Августовское утро во Владимире имеет свойство быть обманчиво мирным. За окном, где-то в нормальной, человеческой реальности, дворники уже шуршали метлами по асфальту, разгоняя тополиный пух и окурки, а первые троллейбусы с сонным лязгом выползали на маршруты, развозя граждан строить светлое будущее.

Алексей Морозов стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Его отражение — серое, с запавшими глазами и двухдневной щетиной — смотрело на него с немым укором. Он чувствовал себя часовым, которого забыли сменить на посту после ядерной войны.

Тишина в лаборатории была густой, почти осязаемой. Она пахла озоном так сильно, словно здесь только что прошла гроза или кто-то решил простерилизовать воздух в радиусе километра. К этому медицинскому аромату примешивался дух канифоли, запах остывающей пластмассы и тяжелое, мужское амбре от пяти немытых тел.

Морозов обернулся, окидывая взглядом поле битвы.

Зрелище было эпическим. Если бы сейчас сюда зашел художник-баталист, он мог бы написать полотно «Отдых после взятия Бастилии».

На сдвинутых в ряд стульях, укрывшись пиджаком, спал Сергей Липатов. Его лицо, обожженное ультрафиолетом до состояния вареного рака, даже во сне сохраняло выражение мученической ответственности. Одна рука свисала до пола, и пальцы иногда подрагивали — видимо, конструктор продолжал во сне сортировать герконы.

В углу, на куче ватников и старых промасленных спецовок, свернулся калачиком Пашка Кузьмин. Юный техник спал с открытым ртом, и по его подбородку текла слюна. Рядом с ним, привалившись спиной к стене и обняв, как родную, выключенную «Сферу», дремал Валера. Даже во сне он не выпускал из рук отвертку, словно боялся, что кто-то украдет его работу.

Евгений Громов и Люба Ветрова спали более аристократично — сидя за столами, положив головы на руки. Громов уткнулся носом в сгиб локтя, его волосы топорщились в лучах восходящего солнца. Люба спала напротив, и ее рука почти касалась руки Громова. Между ними, как алтарь, возвышался самодельный программатор и коробка с прошитыми микросхемами.

Пятьдесят ЭВМ. Пятьдесят стеклянных глаз, которые сейчас были погашены, но готовы вспыхнуть по первому требованию. Они стояли везде: на столах, на подоконниках, на полу. Черные корпуса, серые клавиши, экраны с подпиленными «ушами». Это была армия. И эта армия победила.

Алексей похлопал по карманам хотя бы леденца. Пусто. В горле пересохло еще три часа назад, когда Громов, шатаясь, нажал финальный «Сброс». Он вздохнул, подавляя желание разбудить кого-нибудь и спросить про заначку с чаем. Нет. Пусть спят. Они заслужили. Каждый час сна сейчас стоил дороже золота партии.

В коридоре послышались шаги.

Сначала Алексей решил, что это галлюцинация. В семь утра в корпусе НИИ должны быть только мыши и вахтер.

Но шаги были тяжелыми, уверенными. Это была не шаркающая походка уборщицы тети Вали и не торопливый бег лаборантов. Так ходят люди, которые знают, куда идут, и уверены, что их там ждут.

Подошвы дорогих ботинок печатали шаг по щербатому паркету.