Станислав Миков – Проект «Сфера-80»: в поисках юности (страница 16)

— Ставь параллельно керамику, — скомандовал Алексей. — Зашунтируем помехи. Нам главное запустить.

К десяти вечера «паук» был готов.

Это было уродливое, колючее создание из переплетенных проводов, резисторов и транзисторов, висящее на проводах, идущих от макетной платы компьютера. Алексей держал его в руках с почти родительской нежностью.

— Ну что, — сказал он. — Момент истины.

Они сгрудились вокруг старого «Рекорда». Телевизор был тяжелым, деревянный корпус рассохся, а задняя крышка из оргалита держалась на честном слове. Громов снял её, обнажив пыльные внутренности. Стеклянная колба кинескопа тускло блестела в полумраке.

— Осторожно, анод, — предупредила Люба, инстинктивно делая шаг назад. — Там двадцать киловольт. Остаточный заряд может держаться сутками.

— Я не полезу к присоске, — успокоил её Алексей. — Мне нужна плата видеоусилителя. Вот она, родимая. На горловине.

Он включил паяльник в удлинитель. Руки у него не дрожали. Это была хирургическая операция: нужно было отпаять один провод, идущий от радиоканала, и впаять туда выход их «паука». И землю. Главное — общая земля.

— Женя, держи фонарик. Люба, смотри на осциллограф. Если увидишь возбуждение — кричи.

Жало паяльника нырнуло в хитросплетение проводов внутри телевизора. Запахло паленой пылью.

— Есть контакт, — выдохнул Алексей через минуту. — Подключай компьютер.

Громов щелкнул тумблером питания на макете «Сферы».

— Генерация есть, — доложил он. — Тестовый паттерн запущен. Шахматное поле.

Алексей выпрямился, вытер пот со лба рукавом рубашки и положил руку на выключатель телевизора.

— С богом. Или с марксизмом-ленинизмом, кому что ближе.

Щелчок.

Телевизор отозвался низким гудением. Старые лампы начали прогреваться. Это был мучительно долгий процесс. Сначала ничего не происходило. Потом в глубине корпуса, в горловине кинескопа, затеплились оранжевые огоньки накала.

— Греется, — прошептала Люба.

Экран оставался серым. Алексей задержал дыхание. Неужели ошиблись? Неужели уровня сигнала не хватает, чтобы открыть лампу?

Вдруг по экрану пробежала белая полоса. Потом еще одна. Изображение дернулось, сжалось, моргнуло… и застыло.

На выпуклом, мутноватом экране «Рекорда» светилось четкое, контрастное черно-белое шахматное поле. Квадратики были ровными, углы — острыми. Никаких помех, никакого «снега», характерного для эфирного приема. Картинка была мертвой, цифровой, идеальной.

— Есть! — заорал Громов. — Работает!

Люба прижала руки к губам, её глаза за стеклами очков сияли.

— Стабильно, — прошептала она, глядя на осциллограф. — Синхронизация железная. Строчная частота 15625 герц. Как в аптеке.

Алексей опустился на стул. Ноги вдруг стали ватными. Он смотрел на экран старого телевизора, который еще утром показывал только скучные новости и мультфильмы по расписанию, а теперь стал окном в новый мир. Их мир.

— Это меняет всё, — тихо сказал он. — Нам не нужен завод. Нам не нужны специальные мониторы. Мы можем прийти в любой дом, открыть крышку телевизора, припаять три провода — и у человека будет дисплей.

— Это «План Б»? — спросил Громов, доставая из кармана мятую пачку сигарет.

— Нет, Женя, — Алексей улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное. — Это теперь «основный вариант». Видеомодуль. Мы назовем его БИ-01. Блок интерфейсный. Люба, завтра с утра начерти чистовую схему. Женя, пиши программу управления этим устройством.

— А как же ОТК? — спросила Люба, все еще глядя на шахматное поле как на чудо. — Как же инструкции?

Алексей взял со стола телеграмму из Александрова. Скомкал её в плотный бумажный шарик.

— Инструкции пишут люди, Люба. И переписывают тоже люди. А мы с вами пишем историю. А у истории нет ГОСТов.

Он подбросил бумажный шарик и щелчком пальца отправил его в мусорную корзину.

— Всем спать. Завтра будет тяжелый день. Нам нужно превратить этого «паука» в печатную плату. И молитесь, чтобы дядя Миша не решил, что мы сожгли казенный кипятильник.

— Мы сожгли кипятильник? — ужаснулся Громов.

— Нет, но запах канифоли такой, что он впишет в журнал дежурств именно это.

Алексей подошел к выключателю. Шахматное поле на экране погасло, сжавшись в яркую точку в центре, которая медленно таяла, как угасающая надежда их врагов.

Глава 10. Калуга: Герконовая лихорадка

Склад неликвидов завода «Счетмаш» пах не пылью, как полагается порядочному архиву, и не крысами, как положено подвалу. Он пах разочарованием. Это был специфический, ни с чем не сравнимый запах сырого картона, окислившейся меди, перегоревшего эбонита и похороненных надежд на выполнение квартального плана.

Сергей Дмитриевич Липатов стоял у входа в этот храм бесхозяйственности и брезгливо морщился, поправляя на переносице очки. Сама идея искать здесь комплектующие для передового малой ЭВМ казалась ему кощунством. Инженер его уровня должен работать с чистыми чертежами, пахнущими аммиаком копировальной машины, и получать детали в хрустящих полиэтиленовых пакетах со штампом ОТК.

Вместо этого он стоял по щиколотку в какой-то ветоши, а рядом, сопя как паровоз, копошился Пашка Кузьмин.

— Сергей Дмитрич, вы только гляньте! — голос Пашки гулко разносился под сводами огромного ангара, где единственная живая лампочка раскачивалась под потолком, отбрасывая длинные, пугающие тени. — Тут богатства-то какие! Это ж реле РЭС-9! Целый ящик!

— Это брак, Паша, — устало отозвался Липатов. Он достал из кармана белоснежный платок, развернул его, посмотрел на грязный ящик, вздохнул и убрал платок обратно. Протирать здесь что-либо было бессмысленно — грязь была не на поверхности, она была сутью этого места. — РЭС-9 пятьдесят восьмого года выпуска. У них контакты, скорее всего, окислились еще до того, как Гагарин полетел.

— А мы почистим! Спиртиком! — не унимался Пашка.

Липатов посмотрел на своего подопечного. Кузьмин выглядел так, словно только что вылез из шахты: на щеке масляное пятно, тельняшка окончательно стала серой, а глаза горят нездоровым блеском кладоискателя. Этот парень был стихийным бедствием. Если бы Пашку запустили на Луну, он бы через час нашел там ржавый трактор и попытался его завести.

— Нам не нужны реле, — напомнил Сергей, стараясь говорить тоном терпеливого учителя, объясняющего первокласснику, почему нельзя есть мел. — Нам нужны кнопки. Переключатели кнопочные малогабаритные. ПКН-41 или аналог. У нас пятьдесят корпусов клавиатур, Паша. И ни одной кнопки.

Ситуация была, мягко говоря, аховая. Вчерашний триумф с починкой немецкого пресса открыл им двери в цех штамповки, и Липатов, используя все свое бюрократическое кунг-фу, сумел вклиниться в производственный график. Основания для корпусов штамповали прямо сейчас. Красивые, из стали толщиной 0,8 мм, с идеально выверенными углами.

Но клавиатура без кнопок — это просто дорогой поднос.

Снабженец завода, маленький юркий старичок с бегающими глазками, развел руками еще утром: «Фондов нет, товарищи дорогие. ПКН-ы ушли на военку. Ждите четвертого квартала». Четвертый квартал. Это звучало как «ждите второго пришествия».

Поэтому они были здесь. В изоляторе брака.

Липатов двинулся вглубь склада, стараясь ступать аккуратно, чтобы не испортить ботинки. Под ногами хрустело битое стекло и какие-то радиолампы. Стеллажи уходили вверх, в темноту, напоминая скелеты гигантских животных. На полках громоздились ящики, коробки, просто узлы каких-то машин, замотанные в промасленную бумагу.

«Вторичные ресурсы», — подумал Липатов. В Советском Союзе ничего не выбрасывали. Даже если деталь была сделана криво, косо и из неподходящего материала, её бережно хранили. А вдруг война? А вдруг пригодится?

— Сергей Дмитрич, тут тупик! — крикнул Пашка откуда-то справа.

— Ищи маркировку «ПКН», — скомандовал Липатов, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. — Или «П2К». Хотя П2К слишком глубокие, в наш корпус не влезут…

Он подошел к нагромождению картонных коробок. На одной из них химическим карандашом было выведено: «Тумблеры ТП-1. Некондиция. Ломается рычаг». Липатов пнул коробку носком ботинка. Тумблеры. Щелк-щелк. Нет, клавиатура на тумблерах — это для мазохистов. Или для запуска ядерных ракет. Представить, как секретарь-машинистка набирает текст, щелкая тумблерами, было физически больно.

— А это что за гробы? — раздался голос Пашки.

Липатов обернулся. Пашка стоял в дальнем углу, где крыша склада, видимо, протекала, потому что на полу блестела лужа, в которой плавали окурки. Перед Пашкой стояли три деревянных ящика, сколоченных из грубых, необструганных досок. Они были старыми, дерево потемнело от времени и влаги.

— Не трогай, — инстинктивно сказал Липатов. — Может, там химикаты. Или ртутные выпрямители.

Но Пашка уже поддел крышку верхнего ящика найденной где-то монтировкой. Гвозди жалобно скрипнули, сдаваясь под напором молодой силы.

— Осторожнее! — Липатов шагнул к нему, готовый оттащить парня, если из ящика повалит ядовитый дым.

Крышка отлетела в сторону, подняв облако пыли. Липатов закашлялся, маша рукой перед лицом. Когда пыль осела, они оба заглянули внутрь.

Ящик был доверху наполнен соломой. Обычной, гнилой соломой.

— Ну вот, — разочарованно протянул Пашка. — Сено. Может, для заводской лошади?

— Какая лошадь, Кузьмин? Мы на приборостроительном заводе, — Липатов поправил очки. — Это упаковочный материал. Копай глубже.