Станислав Мажинский – SMYÖ (страница 7)
– Алекс… р, не… будь ос… и еще одно… самое главное это… – вся связь перешла в бульканье и шипение.
– Блядь! – выругался я вслух и ускорил шаг, на ходу засовывая мобильник в карман штанов.
Новости были не очень приятными. Теперь мой поход превращался не в наблюдательный, а в спасательный. Это не входило в мои планы. Если это была шутка моих сибирских коллег, то она была не совсем уместная ввиду неутешительного прогноза погоды. Хотя по голосу Макарова было понятно, что человек действительно взволнован. Моя практика допросов настолько натренировала мой и без того острый слух, что я могу отличить, когда человек волнуется, а когда играет.
Еще одно, что меня волновало, так это личность Новикова. Макаров упомянул, что, возможно, это бывший заключенный. Всем понятно, что тюрьма не исправительное учреждение. Там некому исправлять, а все находящиеся там социальные элементы не желают исправляться. Все зеки уходят еще дальше от социума в среде подобных себе. И после проведенных лет в такой компании им не остается ничего более, как после некоторого времени на свободе вернуться в лоно злых собак, сторожил на вышках и к жесткому голосу дубинок.
Нужно было спешить в лагерь к озеру, пока не нагрянул ураган. Дело было дрянь!
Досье #6
Через двадцать минут я оказался на поляне, на которой хаотично были разбросаны тентовые желтые домики и наспех собранные конструкции, напоминающие навесы. Все постройки были законсервированы и смиренно ждали скорую зиму. Большая туристическая стоянка, о которой говорила женщина на базе, предстала передо мной во всей осенней красе. Я, не медля ни секунды, направился к небольшому домику, выделявшемуся среди всего этого хаоса, из трубы которого еле-еле тонкой ниточкой в небо уходил дым. Тропинка тут стала более бугристой.
Подойдя к лавочке, сделанной из поваленного дерева, я увидел табличку, на которой мелом было написано: «Кафе». Видимо, летом здесь действительно весело. Я сразу представил кучу студентов и прожженных туристов, которые с большими рюкзаками спускаются с гор и останавливаются здесь для отдыха и развлечений. Звучат гитары, трещит костер, и звездное небо прямо у тебя над головой.
Я взошел на небольшое крылечко и заглянул в окно. В домике никого не было. Маленькая печь в углу, какое-то подобие кровати, сколоченное из досок, небольшой столик перед окном, на котором стояла пепельница с окурками дешевых сигарет. Я на всякий случай постучал, перед тем как войти. Дверь со скрипом подалась, и я вошел в небольшую комнатку.
В домике никого не наблюдалось – что и не стало для меня удивлением. Тут было то же самое, что я увидел в окно, только на стене была вешалка, на которой красовались два тулупа и болталась старая выцветшая футболка. В избушке было тепло и пахло горелой древесиной и кашей. Источник последнего запаха я обнаружил возле печки – небольшая зеленая кастрюлька стояла в одиночестве на полу.
Вдруг резко потемнело. Я вышел на улицу и увидел, как большая могучая туча, выбравшаяся из-за горы, закрыла небо. Подул ветер, но уже прохладный. Недолго думая, я надел куртку. Еще не хватало простудиться.
Закрыв дверь, я поторопился назад к тропе. Нужно было идти дальше. Такая туча предвещала недружелюбную погоду. Тропа довела меня до края поляны и оттуда пошла вверх.
С Мариной каждая встреча становилась невыносимее предыдущей. Даже, казалось, воскресный вечер, который должен быть спокойным и уютным, наполнялся хаосом, что выводило меня из себя, и переходил в ругань. Я не мог понять, что было не так, что я делал не то.
– Ты не можешь понять, что между нами уже не так, как было раньше?
– Что я не могу понять? – спросил я, следуя за ней в другую комнату и вдыхая шлейф ее сладких тяжелых духов.
– Ты изменился! Я тебя вижу всего лишь несколько часов в неделю. Это не семья! – Марина перешла на крик.
– Ты же знаешь, что служба у меня непростая, – говорил я ей свои доводы. – Ты же прекрасно понимала это, когда выходила за меня замуж.
После этих слов она резко повернулась и посмотрела на меня своими большими карими глазами, которые были полны слез. Повисла тяжелая, закладывающая уши тишина. Казалось, вся жизнь соседей и улиц остановилась и слушала наш разговор. Она смотрела глазами, в которых уже не было любви, а было лишь разочарование и отчаяние. Она медленно попятилась от меня к стене, словно я был незнакомцем, и разрыдалась. Марина медленно сползала по стене к полу и сквозь рыдания выкрикивала:
– Какая же я была дура! Дура! Дура! Дура! Дура…
Я попытался робкими скованными движениями прикоснуться к ней и утешить, но она резко ударила меня по руке, оставляя на ней след от ногтей, и громко сквозь зубы сказала:
– Не прикасайся ко мне, слышишь!
– Да что с тобой? – выкрикнул я, потеряв терпение. – Каждый раз заводишь на пустом месте скандал, ничего не объясняя. Как ты думаешь, легко ли мне? А?
Я быстро вышел из комнаты, схватил с вешалки куртку и покинул квартиру, громко хлопнув входной дверью. Сквозь эхо подъезда я слышал, как громко плакала Марина. А я, словно пережеванный и сплюнутый судьбой огрызок, вышел на улицу, в ночь.
Тропинка была туристической во всех смыслах этого слова. Она была сделана из железных блоков. Все было сварено и скреплено на совесть. По правую сторону были перила, которые оказывали незаменимую помощь при подъемах. Она мне напоминала железные эвакуационные лестницы, какие можно увидеть в офисных зданиях или кинотеатрах.
Тропа вела меня сквозь плотные заросли вечнозеленого леса. Тут, на удивление, трава была зеленая и не было снега. Запахи дикого леса и гор были непередаваемы. Иногда откуда-то из зарослей слышались крики птиц. Одни напоминали жалобные стоны, другие – барабанную дробь. Видимо, они увидели меня и давали знать остальным обитателям леса, что тут чужой, инородное тело.
Тяжелая темная туча настолько плотно закрывала небо, что обеденное время стало вдруг сумеречным. Я достал из кармана телефон и глянул на экран – 13:40. Ты знаешь, что разгар дня, а видишь вокруг себя сумерки. Это никак не срасталось в мое голове.
Подул сильный ветер. На тропинке его практически не ощущалось, но, подняв голову вверх, я увидел, как бешено колышутся верхушки сосен, издавая шум. Внизу высокая трава тоже беспокойно волновалась, напоминая волны перед бурей.
Я шел вперед. Тропа вела меня в гору. Нужно было немного ускорить шаг, чтобы успеть вернуться до заката. Мысли о том, случайно ли мое пребывание здесь и это задание, которое обернулось опасной оболочкой, не давали мне покоя. Я пытался в голове сопоставить существующие факты и данные – все было впустую. Я пришел к заключению, что все, что происходило, чистая случайность.
Не выходил из моих мыслей и Новиков. Как нужно уметь убеждать людей, чтобы они поехали с тобой за пятьсот километров мало того в горы, в дикую местность, в палатку? Хотя все эти люди состоятельные и могут позволить себе не то что снять отель или бизнес-зал, а построить новый дом отдыха прямо тут, в горах.
Что-то тут было неладное.
Томительное ожидание грядущего разливало по моим нервам тревожную настороженность. Будущее с его поворотами и судьбоносными подарками всегда во мне вызывало неспокойные мысли, и я старался часто о нем не думать. И вот сегодня мне уготован презент, от которого я бы хотел с радостью отказаться, но обречен принять.
Во мне пробудилось то самое чувство, когда мы гонялись за Наводчиком. Чувство, что ты видишь происходящее, видишь все, что творится, но не можешь ничего сделать. Наверное, это называется беспомощностью, но я боюсь ошибиться.
Если Новиков затащил их сюда обманом, то его обман был настолько искусен, что его можно смело назвать талантом. Обман – это искусство, которым люди овладевают и стремятся с помощью него извлечь выгоду. А какую выгоду извлекал Новиков? Понятно, что эти состоятельные люди заплатили хорошенькую сумму для участия в таком семинаре. Но почему не провести его где-нибудь в Красноярске или его окрестностях? Почему нужно было переться именно сюда, где уже по утрам лежит снег, и жить в палатке?
В этом деле было явно больше вопросов, чем в моей голове.
С неба начали падать первые снежинки и мгновенно таять. Почва, камни и вся медленно желтеющая зелень еще хранили тепло солнца и превращали первые белые хлопья, ложившиеся на них, в мелкие капельки воды. Внезапно я вошел в белую стену падающего снега, словно упав в молоко. Я накинул капюшон и ускорил шаг. Снежинки попадали на все неприкрытые участки тела: руки, шею и лицо. Снег в молочной снежной пелене уже не таял на траве и деревьях, а стал украшать собой все, к чему прикасался. Только нахоженная тропинка темно-коричневым ручейком вела меня к озеру. До точки назначения оставалось уже недалеко.