Станислав Левченко – Против течения. Десять лет в КГБ (страница 40)

— Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать такие заявления от предателя Левченко?

Я уже вышел в коридор, а из комнаты все неслись его вопли.

Объявленная мною личная война — это война всерьез. Я знаю, что отступление для меня невозможно. И я понял это в тот вечер, когда Виктор Беленко сказал: „Ни о каком мире с КГБ для тебя и речи быть не может. С ними можно только драться".

Все, что случилось с того времени, как я поселился в США, только укрепило во мне чувство негодования и гнева за поруганную справедливость — негодования и гнева, которые в тот октябрьский вечер привели меня в токийский отель „Санно”. Я знаю, что был прав тогда, так же как знаю, что прав и теперь. Путешествие мое уже подходит к концу, и я веду войну не менее реальную, чем любая война, когда-либо объявленная одной страной другой.

Как и следовало ожидать, Советский Союз нанес мне ответный удар. Три года спустя после того, как я покинул Японию, московский военный трибунал предал меня заочному суду. Приговор? Смерть.

Глава девятая

НИКАКОГО СЕПАРАТНОГО МИРА

Аутер Бэнкс, Северная Каролина

Я с трудом сделал последние несколько шагов по песку и наконец добрался до деревянных ступеней лестницы, ведущей вверх, к дороге. Когда я вскарабкался наверх, то был уже предельно измотан и с трудом переводил дыхание. Я проделал долгий путь, он оказался куда более долгим, чем я думал. Я сел на землю, чтобы вытряхнуть песок из ботинок.

Сумерки все сгущались, и море было винно-темным, как говорил Гомер. На какой-то момент я почувствовал некое родство с Одиссеем. Что он чувствовал, когда наконец завершились его скитания? В конце концов он оказался дома, но дало ли это ему чувство успокоения?

Наверное, нет. Он, вероятно, знал, что манящий зов моря — это вызов богов. И боги хотят, чтобы он этот вызов принял.

„Похоже на меня, — подумал я. — Мне тоже бросили вызов. На который я должен ответить, у меня тоже есть своя война, которую я должен вести. И я не сдамся, чего бы это мне ни стоило. Ни о каком сепаратном мире не может быть и речи".

ВАШИНГТОН, 80-е ГОДЫ

Мои душевные муки не прекратились, несмотря на объявление личной войны КГБ и советской системе. Я жил в постоянном напряжении из-за страха за судьбу двух дорогих мне людей. Я никогда не знал, что еще предпримет КГБ, чтобы принудить Наталью и Александра подчиниться его воле. Получать известия о том, как там у них обстоят дела, стало почти невозможно. Шли дни, и я все более понимал, что связывавшая меня с родиной пуповина не отсечена. Боль никогда не отпускала меня, и как-то я заговорил об этом с Виктором Беленко.

— КГБ все время держит меня в состоянии тревоги. Я всегда настороже, — сказал я. — Я никогда не знаю, что еще они предпримут против Натальи и Александра.

— Мне это чувство известно, — ответил он. — Это их способ снова загнать тебя кнутом в загон, как говорят на Западе.

— Они так же поступали с тобой и твоей семьей?

— Конечно. Это их метода.

— Ну и как же ты свыкся с этим?

— Я не свыкся, Стан. Свыкнуться с этим невозможно. Ты вынужден жить с этим, как живут с больным сердцем.

У нас с Виктором много схожего, и я не в восторге от того, что пришлось мне делать в качестве офицера КГБ, когда его истребитель МИГ-25 приземлился на Хоккайдо. На МИГе-25 были два совершенно секретных электронных прибора. В первой радиограмме, полученной токийской резидентурой, Москва прежде всего требовала выяснить, нажал ли пилот тумблер аварийного уничтожения этих приборов. Мы ответили, что приборы не были уничтожены и что группа американских электронщиков уже изучает их. Москва была в панике, то же творилось и в нашей резидентуре. Через несколько часов из Москвы прилетел специальный курьер с письмом, состряпанным КГБ как бы от имени жены Беленко — она якобы умоляла его вернуться домой ради будущего любящей его семьи. Курьер привез с собой и снимки заплаканной маленькой женщины с трехлетним мальчиком на руках. Подписи под снимком гласили: „Пораженная горем жена и маленький сын перебежчика Беленко” Глава Линии ПР Роман Севастьянов поручил мне устроить так, чтобы это письмо и фотографии появились в западной прессе. „Меня не интересует, как ты провернешь это, но чтобы это появилось в прессе не позднее, чем через двадцать четыре часа”, — таков был полученный мною приказ.

Ну, что же, это была моя работа. В этом и состояла суть „активных мероприятий” — проталкивание в прессу разных историй, распространение дезинформации, составление фальшивок, организация при необходимости подрывных действий и — самое важное — манипулирование общественным мнением. Я позвонил одному молодому американцу, связанному с Ассошиэйтед Пресс и готовому пожертвовать левой рукой, чтобы стать штатным сотрудником этого самого Ассошиэйтед Пресс. Встретившись с ним в кафе, я показал ему письмо и снимки.

— Это куча дерьма, — сказал он, просмотрев их.

— Верно, — согласился я. — Но ни у кого другого такого „дерьма” в данный момент нет.

На следующий день газеты в Японии и в Соединенных Штатах перепечатали сообщение Ассошиэйтед Пресс, в котором цитировалось состряпанное КГБ письмо, кончавшееся вынесенными в заголовок словами: „Крепко обнимаем тебя и целуем. Твой сын Дима и Люда”. Многие читатели, без сомнения, преисполнились сочувствием к этой покинутой женщине. Но правда весьма сильно отличалась от того, что следовало из сообщения Ассошиэйтед Пресс.

— Моя жена и в грош не ставила мою военную службу, — сказал мне Виктор. — Она ненавидела все эти самолеты и всегда закатывала скандал, когда я в очередной раз отправлялся в полет. Когда, незадолго до того как сбежать в Японию, я вернулся из полета, она заявила, что, поскольку, кроме самолетов я люблю еще только сына, она намерена отомстить мне за все причиненные ей горести. Она пригрозила, что увезет ребенка к своим родителям — за тысячи километров от меня. И я, мол, больше никогда его не увижу — уж она, дескать, об этом позаботится.

— А благодаря усилиям наших славных органов, в прессе ее представили чистой воды мученицей, — сказал я. — Тебя, наверное, воротило от всей этой дребедени?

— Я ведь знаю, как и зачем такие трюки делаются, — ответил мне Беленко. — Но меня все-таки рассмешили слова о крепких объятиях и поцелуях. С того момента как она объявила о решении увезти сына, я вообще не слышал от нее ни одного слова — ни доброго, ни злого.

— Ну, не надо все это валить на нее, — сказал я. — Она, вероятно, вообще не имела никакого отношения к тексту того письма. Это работа КГБ. — И мне представилось, какой немыслимой тяжести давление гебисты оказывают на мою Наталью и сколько мужества ей надо, чтобы не соглашаться на сотрудничество с ними.

Беленко прервал мои мысли.

— Да ведь моя жена позировала для тех снимков? — осадил он меня.

Как я уже говорил, в первые два года пребывания в США я ухитрился несколько раз дозвониться Наталье, вероятно, благодаря тому, что тогда еще можно было звонить в Москву, пользуясь автоматической связью. И после каждого разговора, узнав в очередной раз, как ей и Александру тяжко приходится, я не находил себе места. Во время одного из последних разговоров Наталья спросила:

— Стас, ты знаешь, что тебя уже судили? Как мы и думали, это был военный трибунал. И сессия, конечно же, была закрытой.

— Когда это было?

— В конце августа 82-го года. И чего ради они ждали чуть ли не три года?

— Понятия не имею. Может, им трудно было раскопать что-то, компрометирующее меня? — Я даже усмехнулся собственной, довольно слабой, шутке, но в ней была своя правда.

Три года, чтобы подготовить доказательства? Конечно, у них были с этим трудности. И в основном из-за того, что невозможно было найти доказательства того, что я, работая на СССР, плохо делал свое дело. Так что единственное, в чем они могли обвинить меня, это в том. что я попросил в США политического убежища. Вероятно, они до самого последнего момента' все еще надеялись заманить меня назад, в СССР.

— Ну и каков же был приговор? — полюбопытствовал я.

— Ты сам знаешь, Стас. Никаких других приговоров они не дают. Они приговорили тебя к смерти за преступления против Советского Союза.

Она была права — какой еще другой приговор могли они мне вынести? Итак, они пришли к быстрому и простому решению: я приговорен к смерти. Ну что же, подумал я, сперва вам надо суметь поймать меня.

Нет, меня этот приговор не испугал. Наоборот, узнав о нем, я стал действовать еще активней. Я отдавал все свое время и энергию борьбе с советской системой. Я даже гордился тем, что Политбюро приговорило меня к смерти, поскольку такой приговор был признанием, что в их глазах я — опасный враг.

Несколько лет тому назад советские власти неожиданно отменили систему прямой телефонной связи с Советским Союзом. И сколько с тех пор я ни пытался дозвониться Наталье, операторы не соединяли меня. Контакты мои с семьей полностью прервались. В конце концов я потерял всякие надежды вытащить их в США.

В 1983 году меня пригласили выступить на заседании комитета Конгресса по делам разведывательных служб. Я принял это приглашение. Конгрессменам меня представил один из старших офицеров ЦРУ Портман. Он заявил следующее:

„Информация, предоставленная мистером Левченко была проверена множеством различных способов, и мы убедились, что все сказанное им — правда. Однако мы не только убеждены, что он был искренен с нами, но и благодарны ему за масштабность и объем предоставленной информации. Из собственных источников нам известно, что данная мистером Левченко информация нанесла настолько существенный вред Советскому Союзу, что немыслимо допустить, чтобы он был под контролем Советов и КГБ".