Станислав Левченко – Против течения. Десять лет в КГБ (страница 39)

Повесив телефонную трубку, я заплакал. Заплакал впервые после того дня, когда умер мой отец, — и в слезах этих была боль всей моей жизни. Одинокий малыш с московских улиц до сих пор живет в облике этого взрослого мужчины, оказавшегося в Америке без единого близкого человека. Когда слезы мои высохли, я уже знал, что мне предстоит многое сделать. В тот момент я решил, что сделаю все возможное, чтобы отомстить за свою семью, что расскажу все, что знаю, любому, кто захочет меня слушать.

Роб был рядом со мной во время разговора с Натальей и видел, как я был подавлен услышанным. Это и вправду был один из мрачнейших моментов моей жизни.

— Стан, тебе, в самом деле, надо сменить образ жизни, — сказал он пару дней спустя. — Ты не знаком с Виктором Беленко?

— Нет. Но я как раз был в Японии, когда он приземлился на своем МИГе на Хоккайдо.

— Почему бы тебе с ним не встретиться? — сказал Роб в тот вечер перед уходом.

Не прошло и недели, как он устроил мне встречу с Виктором. И более того, нарушив все предписания, не поставив в известность свое начальство, он сделал так, что я смог вместе с Виктором отправиться на машине колесить по Америке.

Виктор понравился мне с самой первой встречи. Он действительно хороший парень: интеллигентный, живой, смелый и неугомонный. Он отлично вписался в американскую жизнь. Когда мы отправились в ту долгую поездку, я спросил его, какова, собственно говоря, цель этого путешествия.

— Это проще простого, — ответил он. — Я хочу, чтобы ты собственными глазами увидел то, ради чего ты „предал родину”. Я хочу, чтобы в этой поездке ты все, что увидишь, сравнивал с жизнью в Советском Союзе.

Я был готов к этому: ведь я столько лет показывал иностранцам Советский Союз, уж я-то знал, как и что надо смотреть. Когда мы катили по Мидвесту, я видел плодородные земли фермерских хозяйств, всякие там амбары да риги — все в отличном состоянии, не говоря уже о домах самих фермеров. Это были не потемкинские деревни и не показушные штуки, вроде тех, что я демонстрировал иностранцам в СССР. И даже в самых отдаленных сельских местностях перед домами стояли легковые машины, на фермах — тракторы и другая техника. А во всех домах, конечно, были и электричество и вода. Вдоль дорог на многие километры тянулись поля, засеянные пшеницей, рожью, кукурузой, засаженные всякими овощами. Неудивительно, что Мидвест зовут житницей всего мира.

Количество домашнего скота показалось мне просто невероятным. На каждом шагу огромные стада коров, бессчетное число свиней, тут и там птичники для разведения индюков, кур и прочей домашней птицы. На Западном побережье — гигантские ранчо. В Калифорнии много плодородных долин: хлеба, виноградники и цветы — на каждом шагу. Как-то с дороги я отправил Робу открытку, назвав Америку, прекрасной и многообразной”. И это правда — Америка прекрасна.

А кроме того, мне было приятно общаться с Виктором. У него отличное чувство юмора — с ним не соскучишься. Я то и дело заливался смехом — и это, несмотря на то, что, где бы я ни был и что бы ни делал, судьба Натальи и сына не выходила у меня из головы. Через несколько недель после того звонка, я снова позвонил ей — опять около двух часов ночи по московскому времени.

— У нас почти все то же, — сказала она. — Во всяком случае, не лучше. Это уж точно.

— Как у Саши? Наладилось?

— Нет, Стас. Его исключили из школы за драку, и давление у него по-прежнему высокое. Не знаю, что там у него с желудком, но его тошнит по два-три раза в день.

— А ты, Наташа? Как у тебя? — Наступило долгое молчание, словно она решала, о чем именно стоит рассказывать мне. — Наташа, в чем дело? — настаивал я.

— Я в порядке, вроде бы… Я… Я похудела…

— Похудела? И сильно? Скажи мне правду, Наташа.

— Я вешу около сорока килограммов, Стас.

— Боже мой… — В Токио Наталья была в отличной форме и весила тогда около шестидесяти килограммов.

Мне до сих пор не дают никакой приличной работы… КГБ все так же следит за мной… На днях на меня тут напала так называемая шайка бандитов — уверена, что это кагебешники. Хотя…

— Наташа, они что, избили тебя? — прервал я ее.

— Не очень сильно. Они ударили меня несколько раз, а потом, когда я упала, один из них пнул меня ногой. — Голос ее был очень усталым, совсем слабым. — У меня очень трудная ситуация, — сказала она с отчаянием. — Уже сил никаких нет. Я потеряла всякую надежду… Я как малая песчинка… и ничего более.

До сих пор я, бывает, просыпаюсь ночами от этих слов — и они эхом отдаются в моих ушах.

В полном смятении, я рассказал Виктору об этом разговоре.

— Как я мог так заблуждаться?! — кричал я. — Так глупо! Почему я был таким идиотом, чтобы вообразить, что в КГБ может быть хотя бы намек на какую-то гуманность?

— Конечно, идиотизм, Стан? Тебе-то лучше других следовало знать, что такое КГБ, — выпалил Виктор. — И если ты на что-то там такое надеялся, так ты просто сам себя дурачил. Ты отлично знаешь, что ни о каком мире с КГБ для тебя и речи быть не может. С ними можно только драться.

Он был прав. Именно тогда, после нашего разговора я объявил личную войну советской системе и буду сражаться до конца своих дней — за свободу Натальи и Александра, за свободу советского народа. Буду сражаться — как бы долго ни длилась эта война и как бы тяжела она ни была. И это не просто выспренние слова.

Сразу после возвращения из той поездки, я пошел в госдепартамент и заполнил несколько экземпляров анкет-„приглашений” для отправки родственникам в СССР, чтобы они могли ходатайствовать о получении выездной визы. О том, было ли что-то предпринято в связи с этими бумагами, я ничего не знаю.

Вторая встреча с представителями советского посольства состоялась весной 1980 года. Во время этой встречи я вручил им ультиматум, каждое слово которого было тщательно продумано и взвешено. До того момента я все еще стоял на своей позиции, что не намерен давать США информацию, которая может повредить тем или иным людям в Японии или в Советском Союзе. В ультиматуме я дал понять Советам, что, если они будут по-прежнему преследовать мою семью, я пересмотрю свою позицию. Затем я передал советским представителям копии „приглашений” для моей жены и сына — они обещали доставить их по назначению. И соврали, конечно, — ни Наталья, ни Александр их так и не получили.

Тогда я отправил „приглашения” по своим личным каналам. Наталья принесла их в ОВИР и положила на стол соответствующему чиновнику. Однако тот отказался принять их и грубо заявил: „Советую забыть о всяких надеждах покинуть Советский Союз”.

В течение 1980 и 1981 гг. мне все еще удавалось дозваниваться в Москву. Из разговоров с женой мне стало ясно, что мой ультиматум отнюдь не вынудил КГБ прекратить преследования моей семьи. Для меня это был вызов. Я должен был сделать все возможное, чтобы ответить на него — и как можно болезненнее для Советов. Я этот вызов принял, и последующие действия Советов показали, что мне в самом деле удалось ужалить их довольно чувствительно. Но подробнее об этом позже.

Во время одного из разговоров в конце 1980 года Наталья сказала:

— Они намерены судить тебя заочно. Ты знаешь об этом?

— Этого следовало ожидать, — ответил я.

— Это будет военный трибунал, — продолжала она. — И они несколько раз требовали, чтобы я дала порочащие тебя показания.

— Когда к тебе в последний раз приходили? И что они — раз от разу все злее или как?

— Три дня назад… Да, они все злее. Я сказала полковнику, что пусть не просят меня о таком. Я сказала ему: „Я ничего плохого о нем сказать вам не могу. Я не намерена помогать вам судить его или вообще облегчать вашу работу. Я им не поддамся".

— Наташа? — взмолился я. — Пожалуйста, подай на развод со мной. Прошу тебя, Наташа. Согласись сотрудничать с КГБ. Делай все, что они скажут. У меня нет сил выносить то, что они с тобой и с Сашей вытворяют.

— Нет, — ответила она. — Об этом не может быть и речи.

КГБ попытался принудить Наталью и Александра выступить на пресс-конференции — осудить меня и предать проклятию. И снова она отказалась пойти у них на поводу.

В конце концов мне пришлось взглянуть правде в глаза: КГБ держал мою семью как заложников, чтобы заставить меня вернуться в СССР.

Летом 1981 года у меня была третья, и последняя, встреча с советскими официальными лицами. Она состоялась в том же угрюмом подвальном помещении в здании госдепартамента. Советскую группу возглавлял Евгений Пономарев, офицер КГБ, контрразведчик. Не дожидаясь, когда кончатся всякие там формальности, я сказал:

— Я более не намерен выслушивать всякие демагогические словеса. Для меня эта встреча завершится в момент, когда я кончу читать свое заявление. Вот оно.

Я презираю и ненавижу советское правительство. Я презираю и ненавижу прогнившую советскую систему, ее экспансионистскую политику. Я презираю советское правительство за то, как оно обращается с ни в чем не повинным ребенком, моим сыном, и с ни в чем не виноватой женщиной, моей женой.

Заявляю, что с этого момента я намерен открыто бороться с советским правительством и его руководящей верхушкой.

Это официальное объявление моей личной войны против советской системы, ее руководства и КГБ.

Пономарева словно удар хватил. По мере чтения моего заявления его лицо наливалось кровью, пока не стало красным, как помидор. Когда я замолчал, он завопил — и глаза его горели ненавистью: