Станислав Левченко – Против течения. Десять лет в КГБ (страница 14)

Работая порой по 12–15 часов в день, я дошел до истощения физических и моральных сил. Атмосфера в советском павильоне день ото дня ухудшалась. Сотрудники КГБ все усиливали меры безопасности. Кое-кого из гидов отослали в Москву за аполитичность или за романы с иностранками. Я постоянно пребывал в ощущении, что кто-то не спускает с меня глаз. Я готов был поспорить на изрядную сумму, что такое же чувство владело каждым в советском павильоне. В таком напряжении не стоило жить даже в столь прекрасной стране, как Япония.

Я решил обратиться к заместителю директора советского павильона с просьбой о разрешении вернуться в Москву. Этим заместителем был генерал КГБ Пашоликов — человек вспыльчивый и грубый. Одновременно я обратился с просьбой в Международный отдел и Советский комитет солидарности стран Азии и Африки. И получил разрешение. Так в июне 1970 года я наконец отделался от этого изматывающего и все же интересного задания и вернулся в Москву.

По возвращении из Японии мною все более овладевало чувство неудовлетворенности всем и вся. Я то и дело впадал в депрессию, чувствовал себя прямо-таки несчастным и без устали копался в себе. В результате этого самокопания мне пришлось признаться себе, что мне не нравится многое из того, что я вижу вокруг. И ясно, по-чему. Каждый день я имел дело с лицемерием. Я сам что ни день творил ложь, совершенствовался в ней — и ненавидел ее.

С каждым днем я становился все более циничным, все более сардонически относился к системе, на которую работал, и к методам, которыми эта система пользовалась. Я снова, словно робот, трудился над составлением речей, выступал как представитель Советского комитета солидарности стран Азии и Африки. Я редактировал речи, составленные для членов президиума Комитета, дабы удостовериться, что на очередной международной конференции или конгрессе будут произнесены подобающие случаю слова об американцах как поджигателях войны, империалистах и фашистах, развязавших войну во Вьетнаме, о преследовании негров в США и Южной Африке. Лицемерие протестов против преследования негров было разительным. Я знал, что в нашем советском городе Киеве убили несколько негров-студентов только потому, что они гуляли с белыми девушками — просто гуляли, болтали с ними и смеялись. Но моя работа состояла в том, чтобы осуждать Америку и Южную Африку, а не в том, чтобы выявлять недостатки советской действительности.

В январе 1971 года меня направили в Каир в качестве пресс-атташе при советской делегации на 4-й конференции Организации солидарности народов Африки и Азии. Я должен был общаться с местными журналистами и вести пропагандистскую работу. К тому времени все эти конференции стали для меня неразличимы, так что такого рода поездки уже не доставляли мне былого удовольствия. И эта конференция тоже не была исключением. Каждый день одно и то же: представители Международного отдела обрабатывали в коридорах делегатов стран Азии и Африки. Как обычно, случались столкновения между теми или иными африканскими группками „борцов за освобождение”.

Ближе к ночи устраивались вечеринки. Мы жили в шикарном отеле „Шератон” — пребывание в нем такого количества представителей разных стран стоило, вероятно, астрономические суммы, но все это оплачивалось Советским Союзом. А коль скоро не надо было расплачиваться из собственного кармана, все делегаты вели себя, как откровенные потребители, — толпились в барах, заказывали еду себе в номер и вообще не отказывали себе ни в одной гастрономической причуде. Да и не только гастрономической.

Давая иностранцам возможность всячески развлекаться, Советский Союз подкупал их, дабы они штемпелевали все выгодные Москве предложения и резолюции. Мне этот обычай претил. Зная, что такого рода чувства опасны, я искал какой-то выход. Но возможности мои были невелики. Я не мог сделать того, что, к примеру, мог бы сделать американец: оставить эту работу и найти что-то другое. Если бы я это сделал, в каждом отделе кадров мне стали бы задавать один и тот же вопрос: „Как это случилось, что вы по собственному желанию отказались от такой перспективной карьеры?" И у меня не нашлось бы приемлемого ответа на этот вопрос.

Но вот семь месяцев спустя после возвращения из Японии, подполковник КГБ Долудь, курировавший Советский комитет солидарности стран Азии и Африки, пригласил меня в кафе неподалеку от штаб-квартиры Комитета. Мы немного выпили, и я с удовольствием начал ощущать, как напряжение мало-помалу вытесняется винными парами. Подполковник был отличным собеседником, и, когда он предложил мне поужинать вместе с ним, я с готовностью согласился.

— Может, я суюсь не в свое дело, — сказал он не без некоторого колебания, когда ужин уже подходил к концу, — но вы, мне кажется… Как бы это сказать?.. Вы разочарованы кое-чем в Комитете солидарности. Не так ли?

В ответ я только пожал плечами. Помолчав, он продолжил:

— Я вас за это винить не могу. Я и сам вижу, что представляет из себя это учреждение — скукотища, бюрократия и дикая фальшь. Вам нужно нечто действительно достойное вас, работа для настоящего мужчины!

Долудь поднес стакан к глазам и принялся изучать его содержимое на свет, словно это был волшебный кристалл, способный дать ответ на поставленный им вопрос. Но вот он опять заговорил. Теперь голос его звучал куда более серьезно и деловито. Я тут же насторожился — это уже была не просто дружеская трепотня за стаканом вина.

— Левченко, я хочу быть откровенным с вами. Я работаю в Первом главном управлении и давно наблюдаю за вами. Мне кажется, что у вас есть данные для того, чтобы стать отличным офицером разведки. Я искренне считаю, что вы могли бы сделать поистине блестящую карьеру в КГБ.

Я, конечно, знал, что Первое главное управление КГБ занимается сбором разведывательной информации за рубежом.

— Не удивляйтесь тому, что я вам сейчас скажу, — продолжал Долудь с улыбкой. — Через контрразведку мы уже проверили вас со всех сторон, и результат оказался положительным. Второе главное управление не может сказать о вас ничего, кроме хорошего. И в самом деле, они там очень довольны вашей работой. В частности, нас особенно впечатлило задание, которое вы выполнили для Второго главного управления в 60-х годах.

Я знал, что он имел в виду. После того как в 1966 и 1967 годах я прошел в ГРУ военные сборы, Второе главное управление дало мне в 1968 году особое задание. (Так как я был связан с ГРУ, КГБ завело на меня объемное дело, где фиксировались все мои слабые и сильные стороны. Я не сомневался, что в деле том были десятки страниц разного рода сообщений обо мне, написанных стукачами, часть из которых, вероятно, числилась в моих личных друзьях.) Мне было велено явиться в гостиницу „Берлин" — прямо возле штаб-квартиры КГБ. В номере-люкс, отвечавшем стандартам первоклассного европейского отеля, меня поджидал, покуривая данхилловскую трубку, человек среднего роста, в безукоризненно сшитом костюме. Он представился как полковник КГБ Азизов. Разговор наш был недолгим. Азизов сказал, что КГБ знает обо мне все — каждый мой шаг проверен и перепроверен. И, конечно же, КГБ знал о том, что я прошел курс тренажа в военной разведке.

— А теперь, — сказал он, — вы нужны нам. У нас есть для вас важное задание.

Как следовало из его слов, задание мое состояло в том, чтобы помочь КГБ завербовать двух молодых японских дипломатов, недавно приехавших в Москву. Я должен был подружиться с ними, видеться с ними как можно чаще и сообщать о каждом их шаге. КГБ уже начал заниматься ими, изучая все их слабости, но ему нужно было мое знание японского языка и умение общаться с японцами.

— Один из них, вероятно, гомик, — сказал Азизов. — Он тут уже полгода, а ни на одну шлюху, сколько мы ему их ни подсовывали, не клюнул. Каждая комната его квартиры под нашим наблюдением — при помощи всякой там оптики, — и нам известно, что он даже не онанирует. Разве не странно?

Затем он объяснил, что работать я буду не один, а в команде, причем, возможно, не все члены этой команды будут мне по душе — к примеру, проститутки и спекулянты. Но, заверил он меня, лично я ничем скомпрометирован не буду. Я буду играть роль человека во всех смыслах „чистого”, роль друга. Если я в этом деле преуспею, мое будущее обеспечено. Тогда они мне помогут, и я смогу часто ездить в Японию. Я заколебался, и, вероятно, колебание это отразилось на моем лице, так как Азизов внезапно наклонился ко мне и, выпустив клуб дыма из своей изысканной трубки, сказал:

— Не отказывайтесь от этого предложения. Если откажетесь, будете жалеть об этом всю жизнь. Помните: без нашего одобрения вам никогда не бывать даже в Монголии.

Я слишком хорошо понимал, что он имеет в виду. Он запросто мог включить меня в черный список КГБ, и тогда я не смог бы получить никакой приличной работы, не говоря уже о работе за границей. И я согласился сотрудничать с КГБ: подписал соответствующую бумагу, обязался следовать приказам полковника Азизова и представлять письменные сообщения о моих будущих японских друзьях. Сообщения эти я должен был подписывать кодовым именем Артур.

Две недели спустя меня представили двум молодым японцам. Я начал часто встречаться с ними, стал их другом, ходил на вечеринки к ним домой, познакомился с их подружками — гебистскими „ласточками”. Оказалось, что тот из них, кого Азизов подозревал в гомосексуализме, был совершенно нормален в сексуальном смысле. Но то, как мне случилось это узнать, ударило по мне крайне болезненно. Азизов знал, что у меня была приятельница — молодая, привлекательная девушка по имени Люба, архитектор. Он потребовал, чтобы я ввел ее в игру, и, к несчастью для нее, они с тем японцем полюбили друг друга. Это была возвышенная любовь двух молодых, одиноких людей. Но Азизов требовал, чтобы она регулярно докладывала ему обо всем, в том числе и о всех подробностях их интимных отношений. После длительных душевных мучений Люба отказалась предавать того, кого любила. Азизов заявил, что если она не будет сотрудничать с ним, то своего возлюбленного она никогда больше не увидит, но она стояла на своем. И вот как-то хмурым осенним днем в 1969 году Любу — возле парадной ее дома — окружила группа хулиганов: „Встретишься с этой желтой обезьяной еще раз — прощайся с жизнью!” — услышала она. В том, что хулиганы эти были гебистами, сомневаться не приходилось. И с тех пор Люба более уже никогда не виделась со своим возлюбленным.