Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 36)
Чарли подхватил ее, Алекс помог, оба говорили о любви, и она отвечала, не словами, а мыслью. Чарли был один, а Алексов почему-то двое, и еще какие-то люди, и рыжая в оспинах планета смотрела с черного неба, на котором тускло блестело, будто раскаленная сковорода, чужое солнце. Звезды появлялись и исчезали, и что-то было еще, чего она не видела, но чувствовала в себе, как чувствуешь зарождающуюся жизнь, ребенка, который родится, когда она будет к этому готова, а сейчас по реке пошла волна, высокая, жесткая, неотвратимая, Чарли больше не мог удерживать голову Эйлис над водой, она видела себя со стороны, сверху, свое бледное лицо, свое безжизненное тело, то уходившее под воду, то всплывавшее и поднимавшееся в воздух, будто плохо надутый шарик, и все окутывал серый туман, сквозь него пробивались звуки, подобные шороху ползущей змеи, рокоту отдаленного прибоя, и кто-то (Чарли? Алекс?) просил: «Не уходи! Я люблю тебя!» – «Я люблю тебя, Чарли», – сказала она и подумала: «Нужно было сказать: “Алекс!”».
Стало больно. Не телу – тела она не чувствовала. Не мыслям – мыслей она больше не понимала. Болел весь мир, вселенные. Больно было звездам, планетам, галактикам, черным дырам, космической пустоте, живому и мертвому. Больно было всем словам, которые она знала. Всем словам вместе и каждому в отдельности. Больно было слову «боль», и когда боль вселенной соединилась с болью слов, все стало хорошо.
Все исчезло, а ничто – не страдает.
11. Полет пяти
Вызванные доктором Манкорой парамедики из службы 911 вынуждены были констатировать смерть Эйлис Гордон, 32 лет. Остановка сердца.
Вызванные профессором Селдоном полицейские задержали обоих – физика и психиатра – для допроса и выяснения обстоятельств произошедшего. Психологическая служба НАСА, а конкретно – проекта «Вместе в космосе» в лице главного психолога Штрауса и двух профессоров-консультантов (из Германии и России) – потребовала участия в расследования, но получила отказ со ссылкой на конфликт интересов.
Показатели датчиков состояния находившихся в коме четвертой степени Алексея Панягина, Джеймса Чедвика, Луи Нееля и Амартии Сена резко изменились в 14 часов 23 минуты 31 секунду по времени округа Колумбия. Электроэнцефалограмма: нормальные альфа- и бета-ритмы. Кровяное давление: повышение до нормального значения. Все четверо несколько минут спустя открыли глаза и с недоумением рассматривали окружавшую их больничную обстановку. Сидевшая у постели Чедвика жена поцеловала мужа в лоб, а он погладил ее по щеке и произнес хрипловатым голосом непонятную фразу, которую она запомнила и повторила минуту спустя вбежавшему в палату профессору Якобсону:
«Полная декогеренция, понимаешь, Ленни, с пространственно-временным смещением в пределах межмировой квантовой неопределенности, а, поскольку это не спонтанная декогеренция, а наведенная, то параметры выхода просчитываются».
– Что это значит, профессор? – спросила Леония. – Какая-то физика? Джек, что ты сказал? Ты меня узнаешь? Я твоя Ленни…
Чедвик не ответил. Он спал. Как сказал профессор Якобсон (а затем подтвердил немедленно собранный консилиум), Чедвик заснул глубоким здоровым сном.
Алексей Панягин, Амартия Сен и Луи Неель, выйдя из комы, не произнесли ничего, что могло бы заинтересовать врачей, руководство проекта «Вместе в комсосе», полицию и репортеров. Открыв глаза и осознав свое присутствие в мире, все трое улеглись удобнее и заснули таким же крепким здоровым сном, как Джеймс Чедвик.
У доктора физико-математических наук Артура Бусыгина разболелась голова. В Москве был вечер, Бусыгин недавно вернулся из Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко, где с удовольствием послушал оперу Гаэтано Доницетти «Мария Стюарт». Обычно он посещал театры с Нонной Габлер, работавшей в отделе физики неправильных кристаллов, но нынче Нонна вынуждена была остаться с сыном, девятилетним шалопаем, у которого поднялась температура, и Бусыгин отправился в театр один. Почувствовав после возвращения неожиданную острую, как кинжал, боль в висках, он принял две таблетки дексамола и позвонил Нонне.
«Хорошо пели, – сказал он, – жаль, тебя не было. Но я очень устал, бешено болит голова, в висках давит, сейчас еще пару таблеток и…»
На этом разговор прервался, и попытки Нонны перезвонить успехом не увенчались. Обеспокоенная, она оставила сына, пообещав вскоре вернуться, поехала к Бусыгину, дверь открыла своим ключом и нашла Артура лежавшим на диване в гостиной.
Бусыгин был мертв.
Гордон проснулся и по привычке бросил взгляд на приборные панели: слева сверху – направо вниз. Все работало штатно, кроме, конечно, системы кондиционирования, вышедшей из строя. Система ориентации, датчики давления в кабине, гравиметрические показатели… Норма, норма…
Он сидел в кресле. В центре носового иллюминатора ярко светила звезда, рядом три звездочки слабее. Звезда, оранжевая, как апельсин, и знакомая, как человек, которого знаешь всю жизнь, но, встретив неожиданно на улице, не можешь вспомнить имени.
Корабль вращался вокруг продольной оси, и звездочки около той, яркой, вращались вокруг нее, как планеты…
Он знал, что знает название звезды и название созвездия, знал, что забыл, знал, что должен вспомнить, потому что от этого сейчас зависело…
Что?
В левый иллюминатор вплыла Земля. Он сразу узнал Австралию, над которой висели перистые облака, а океан был темным, почти черным.
В голову почему-то пришли слова из поэмы Теннисона, которую он выучил наизусть, когда в первый раз поступал в отряд астронавтов:
«И Томлинсон взглянул вперед
И увидал в ночи
Звезды, замученной в аду,
Кровавые лучи…»
Солнце слепило, и Гордон не удержался от крика: он узнал, узнал! По цвету? Яркости? Просто узнал. Солнце. И где-то должна быть Луна.
Луны не было. Австралия уплыла вниз, теперь он видел только светло-серую поверхность тяжелых туч, «Ника» пролетала над Тихим океаном. А здесь тайфун, вихрь, закрученные белые полосы, их он тоже узнал и подумал, что Луна, видимо, сейчас заслонена Землей, а на самом деле она есть, не может не быть. И тут он вспомнил, как называется созвездие с яркой голубой звездой и четырьмя слабыми поблизости. Лира. И звезда – Вега. Самая яркая в северном полушарии. Тогда – почему Австралия? Вопрос мучил его долю секунды, ответ явился, как откровение, хотя на самом деле он понимал, что так и должно быть, достаточно представить, где находится «Ника», на какой высоте, в каком направлении движется…
Он представил.
И только тогда испугался. По-настоящему. Не за себя. Он вспомнил последние разговоры с Манкорой.
«Уравнения слишком сложны, их и через тысячу лет не смогут решить, даже с помощью квантовых компьютеров, но одно ясно, Гордон: суперпозицию можно, в принципе, разрушить, а декогеренция – в принципе, повторяю – может вернуть «Нику» в Солнечную систему».
«Толку-то, – с горечью сказал Гордон. – Я окажусь в той же точке, где произошел переход, верно?»
«Не совсем, – голос физика звучал неуверенно. – За трое суток Энигма прошла немалую часть орбиты, и корабль…»
«Неважно, – перебил Гордон звонким голосом Эйлис. – Все равно спасательная экспедиция не успеет, я умру, так зачем…»
«Есть неравная нулю вероятность, Гордон, что… В общем, все зависит от сознания человека, центра суперпозиции. Как вам объяснить… Вы, например, находитесь в запутанном квантовом состоянии с четырьмя субличностями и с… мм… миссис Гордон, да. Каждая из субличностей запутана с вами и донорами на Земле. Наверно, есть медицинский термин, обозначающий… но я не знаю. Панягин, кроме того, находится в суперпозиции с…»
«Черт бы его побрал», – с чувством выругался Гордон, подумав, как странно звучит проклятие в устах Эйлис.
«Но, – продолжал Манкора, глядя Эйлис в глаза и пытаясь разглядеть взгляд Гордона, – ваша жена…»
Он запнулся: странно было говорить «ваша жена», разговаривая с миссис Гордон.
«Только ваша жена находится в суперпозиции со всеми: с вами, с экипажем, в том числе на Земле, с русским физиком, с обоими мирами… Только она может попытаться…»
«Но. Вы сказали “но”».
«Я не…»
«Сказали. Я слышал».
«Хорошо. Да. Именно “но”. Миссис Гордон может попробовать. Но это… Если произойдет декогеренция, она… Ну, вы понимаете…»
«Нет».
Манкора помолчал.
«При декогеренции запутанной квантовой системы… О, черт! Мы с Эрвином второй день обсуждаем…»
«Да говорите! В любой момент я могу уснуть. Не теряйте времени!»
«Хорошо, – решился физик. – Для вашей жены это смертельно опасно. Она вызовет декогеренцию, но мы не представляем последствий. Кроме одного. С вероятностью, близкой к единице, декогеренция… мм… приведет к…»
Он так и не решился произнести слово.
«Декогеренция убьет Эйлис», – жестко довел мысль до конца Гордон, но слова, произнесенные женским голосом, прозвучали скорее растерянно.
Манкора кивнул.
«Я запрещаю, – четко выговорил Гордон. – Повторяю: я запрещаю вам даже намекать Эйлис, понимаете? Я ее знаю: она согласится, не раздумывая. Она вообще не любит рассуждать и анализировать, решения принимает эмоционально, интуитивно, по-женски. Вы ее убьете! Запрещаю!»
«Послушайте, Гордон! – запротестовал физик. – Поймите: нет другой возможности даже в принципе разрушить суперпозицию! К чему приведет развитие этой запутанной системы – непредсказуемо. Может погибнуть мир… Два мира!»