Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 10)

Штраус вышел в служебный коридор и решил, что его, наконец, оставят в покое.

– Здравствуйте, миссис Гордон.

– Эйлис…

– Как вы сюда попали, здесь служебные помещения?

– Неважно.

– Родственники членов экипажа «Ники» сейчас в отеле «Холидей», второй корпус.

– Я ушла. Мне нужно кое-что сказать.

– Хорошо, пойдемте, я скажу, чтобы вам помогли.

– Да выслушайте же меня хоть кто-нибудь!

Штраус остановился у переходного моста в Контрольный центр. Он безумно устал, сутки после исчезновения «Ники» были ужасны, он все равно не поймет, что скажет миссис Гордон. Почему она здесь, а не в отеле?

– Алекс… Алексей Панягин не пришел в сознание? Скажите, это очень важно.

– Никто, – механически ответил Штраус, как уже двести раз отвечал сегодня на этот вопрос. – Все четверо находятся в коме четвертой степени.

И внезапно:

– Почему вас интересует именно Панягин?

У миссис Гордон на «Нике» был самый близкий человек. Муж. Единственный человек на корабле. И его нет. Любая женщина на ее месте… а она спрашивает о Панягине, оставшемся на Земле. Да, в коме, как Чедвик, Неель и Сен.

– Потому что только Алекс может сказать, что там произошло.

Удивительно. Женщина на пределе, способна сорваться на крик, может, даже ударить. А последнюю фразу произнесла спокойно, будто давно продумала. В голосе уверенность. «Только Алекс может сказать…»

Ничего он не может. Как и трое других. Неизвестно, выйдут ли они когда-нибудь из комы. Странная история. Все четверо потеряли сознание практически одновременно за две минуты до того, как был получен последний телеметрический сигнал с «Ники». Связь с кораблем прервалась, и за прошедшие сутки восстановить ее не удалось.

– Дорогая миссис Гордон. Я скажу охране, вас проводят в отель. Примите мои соболезнования. Ваш муж был…

– Чарли жив! – Голос все-таки сорвался на крик. – Почему никто не хочет меня выслушать?

Придется, – понял Штраус. Он выслушает, хотя знает каждое слово, которое она произнесет. Преступная халатность, пренебрежение безопасностью астронавта, компенсация, как ей жить теперь… Придется выслушать, а потом все-таки вызвать охрану.

– Вы психолог, доктор Штраус, вы чертов психолог и ничего не понимаете в квантовой запутанности. Никто в вашей чертовой команде не понимает!

Спокойный голос уверенного в своих словах человека. Стресс, да, сильнейший стресс, почти шок. Эмоции то зашкаливают, то замерзают.

– Войдите, миссис Гордон. Это не мой кабинет, но здесь мы сможем поговорить, а потом вас отведут в…

– В отель, да. И будут там кормить баснями вместо того, чтобы выслушать.

Кабинет был чужой, хозяин мог явиться в любую минуту, но идти с этой женщиной в Контрольный корпус Штраус не собирался. Пусть выговорится, а потом он вызовет охрану.

Он сел на угловой диван, указал на место рядом с собой. Сложил ладони на коленях – жест, приглашающий к разговору. Эйлис села рядом, на Штрауса не смотрела, опустила голову, сцепила пальцы: говорить готова, слушать возражения – нет.

– Что вы хотели сказать, миссис Гордон?

– Я… Я плохо поступила с Чарли. Я плохо с ним поступила, сама не знаю почему. Это… как смерч, понимаете?

Она секунду помедлила, ожидая ответа, и Штраус сказал:

– Нет.

– Как смерч, – повторила она. – Когда была та, единственная пресс-конференция с… этими… донорами… показывали по телевидению, вы знаете. Я увидела Алекса… Алексея Панягина. Не подумайте, что я его пожалела, потому что он инвалид. Меня поразил его взгляд. Как море. Океан. Вселенная… И он смотрел на меня.

С экрана телевизора. Довольно распространенная реакция даже среди образованных женщин. Таких, как миссис Гордон. Нарушение регламента, конечно, но не очень существенное. С Белчером из службы безопасности он потом поговорит, но тот – ясное дело – отмажется: не в компетенции его людей следить, что делают доноры в неслужебное время. Личная жизнь – это личная жизнь, если, конечно, жены не устраивают сцен в коридорах НАСА, как это было с Берлингером из семнадцатого экипажа МКС-2. Пришлось отстранить от полета, и это было правильно.

– Я нашла его адрес в компьютере Чарли и написала. Мы встретились…

Невероятно! Экипаж «Ники» находился под опекой группы психологов и клинических терапевтов. Если кто-нибудь нарушил режим, они должны были знать.

– Это было после того, как… вы называете «встраиванием», а я говорила «гости». «Твои гости…» «Будь с ними осторожен…»

– Вы говорили Гордону? Уже после?..

Если так, женщина попросту сочиняет. После «встраивания» и до старта Гордон не покидал Институт мозга и не имел контактов с донорами, которых поселили в отеле Джонсоновского космического центра. Они-то, в отличие от Гордона, могли вести обычный образ жизни, только – по распорядку – не покидать Хьюстон: на всякий случай, чтобы каждого из них можно было в течение максимум часа и доставить в Институт.

– Нет. Конечно, до. Когда Чарли… когда его увезли в Институт, мы виделись в последний раз. Попрощались, когда за ним пришла машина.

– То есть с Панягиным познакомились потом? После старта «Ники»?

– До старта.

Штраус кивнул. Познакомилась. До… После… Сейчас неважно. Чего все-таки хочет эта женщина? Через четверть часа совещание у Хедли, итоговое, важное, он должен там присутствовать.

– Это было как самум. Шторм. Ураган.

Повторяется. Нервничает. Он уже понял. Это бывает. Они познакомились, встретились и, как она полагает, по уши друг в друга влюбились. Миссис Гордон и Панягин? Красивая, здоровая, умная. И он – великий, говорят, физик, лучший на планете специалист по черным дырам, но – инвалид. Не такой, к счастью, каким был Хокинг, но все же прикован к инвалидному креслу. Одинок. О чем они могли говорить друг с другом? Не о природе же черных дыр, Энигме, уравнениях квантовой гравитации! Штраус много и плотно общался со всей пятеркой – естественно, и с Панягиным – и не обнаружил в нем ни малейшего интереса к женщинам. Человек не от мира сего. Собственно, только работа позволяла ему справляться с физическим недугом.

– Мы полюбили. Да! – сказала Эйлис с вызовом. – И началось то, что Алекс назвал квантовой запутанностью. Любовь – говорил он, – это квантовая запутанность систем.

– Вот как? – деликатно спросил Штраус, впервые услышав этот, несомненно, сугубо физический термин. Как-то он прочел пару книг… кого же… да, Пенроуза. Известный физик, а читать его Штраус стал, потому что рассуждал Пенроуз о работе мозга, о психике и о сущности сознания. Рассуждения дилетанта. Попытка с точки зрения физика-теоретика разобраться в сложнейших психологических вопросах, в проблемах сознания, которое еще и специалисты не изучили основательно, а уж физик… Любовь как квантовая запутанность, ну-ну. Как говорил Гамлет: «слова, слова, слова…»

– Да! – воскликнула Эйлис. – Так это называется.

Это называлось не так. О любви Штраус имел некоторое представление. С Летицией он познакомился на конференции в Огайо. Он и не думал влюбляться. Как раз тогда – тринадцать лет назад – он защитил докторат в Кливленде и получил приглашение поработать в группе психологической поддержки в Центре подготовки астронавтов. Не в главной группе, но и это счел замечательной возможностью показать себя. Показал. На конференции делал доклад… Неважно, какой доклад он делал, важно, что в кулуарах встретил Летицию. Она, как потом оказалось, приехала только для того, чтобы забрать у Джонсона, секретаря конференции, бумаги, текст которых почему-то нельзя было переслать по электронной почте. А он обсуждал с Джонсоном… неважно, что они обсуждали: Летиция пожала ему руку при знакомстве, и он больше никогда… то есть они так и не расстались. Хотя, если посмотреть со стороны, двое пожали друг другу руки и разошлись, но это по видимости, а на самом деле они будто склеились в тот момент в единое существо, и, когда вечером он сумел узнать номер ее телефона и позвонил, чтобы пригласить с ним поужинать, то был уверен, что Летиция согласится, хотя в то время не знал о ней решительно ничего. «Хорошо, – сказала она, и эти слова он запомнил на всю жизнь. – Я ужасно хочу есть, с утра ни крошки во рту, замечательно, что вы позвонили, я так и думала…» Она, наверно, решила, что сказала лишнее, но это было правдой, а правда лишней не бывает, он это объяснил Лети при встрече, и вот уже тринадцать лет они вместе. Двое сыновей. «Вместе» – как это точно сказано. Нелепо всю огромную непостижимую суть любви сводить к физическому процессу, какой-то квантовой запутанности. «Так это называется».

– Алекс, – сказала Эйлис, – уверен, что вернется. Я не очень понимаю, он думает… не всегда, но часто… думает формулами, для него это обычный способ осознавать реальность, а я путаюсь, хотя сама неплохой математик. Но по сравнению с…

Она замолчала на половине фразы, поняв, что ее не слушают.

– Вы слушаете?

– Нет, – честно признался Штраус. – Когда вы говорили с Панягиным последний раз?

Если миссис Гордон общалась с ним после «встраивания», это было существенным нарушением режима, хотя и не могло изменить ход подготовки: с Гордоном никто из четверки все равно общаться не мог.

– Мы все время разговариваем, – сказала Эйлис тоном, каким обращаются к непонятливому ребенку. – И сейчас тоже. Алекс говорит, что обязательно вернется, только не может назвать точное время. Пока не может, потому что… Простите, числа я плохо воспринимаю, как облако, оно расплывается, и я не успеваю ухватить…