Станислав Лем – Млечный путь № 2 2017 (страница 11)

Боже, что она несет. Стресс – это очевидно. Но есть изменения психики. Если она и Панягин смогли общаться, если, как она утверждает, полюбили друг друга, то гибель субличности Панягина на «Нике» и кома, в которую он впал на Земле, не могли не подействовать. Тем более что погиб ее муж.

Не нужно, чтобы миссис Гордон общалась с родственниками доноров. Пожалуй, ее действительно не следует отправлять в отель.

– Алексей Панягин, – сказал Штраус, – в глубокой коме. Если вы хотите быть в курсе его состояния…

– Вы не понимаете! – воскликнула Эйлис. – Я здесь не для того, чтобы узнать, что с Алексом. – Помолчав, добавила: – И что с Чарли. Я здесь, чтобы сказать, что с Алексом все в порядке, он все мне рассказывает.

– А Гордон? – не удержался от вопроса Штраус.

– Чарли, – вздохнула Эйлис. – Он жив, конечно, но его нет. Как бы нет. Я… я не очень поняла.

А может, все-таки отправить ее в отель? Надо разобраться в связи миссис Гордон с Панягиным.

– Дорогая… мм… Эйлис, – сочувственно произнес Штраус. – Сожалею, но не я один принимаю решение. С донорами – с Панягиным в том числе – работают лучшие врачи не только НАСА. Специалисты из России, Англии, Франции, Индии, Израиля, Германии…

Он мог бы перечислить еще десятка два стран, чьи медики участвуют если не в прямой работе с донорами, то в консилиумах, которые собираются по шесть-семь раз в день. Толку-то…

– Когда будут получены медицинские показания, вам, надеюсь, разрешат посетить палату, где находится Панягин.

Хотя все это непонятно и этически неблагополучно. Любовь? Ну, полно… Панягин, наверно, виделся с этой женщиной и перебросился с ней парой слов, не больше. Об их возможной переписке Штраус не знал ничего – знал бы, конечно, если бы ему доложили о таком нарушении регламента, но, поскольку доклада не было, значит, не было и нарушения. Все, что говорит миссис Гордон, – выдумка.

Зачем?

Вообще говоря, понятно: не может смириться с тем, что мужа нет в живых. Психика неустойчива, и эту женщину неплохо бы положить хотя бы на неделю в клинику при Институте, подержать на антидепрессантах, но вряд ли она согласится.

– Палату, где находится… – пробормотала Эйлис. – Зачем? Я не хочу видеть его в таком состоянии. Я к вам пришла, чтобы сказать: они живы.

Конечно. В памяти любимых.

– Конечно, – мягко произнес он. – Они живы и будут жить, пока мы о них помним.

Эйлис сложила руки на груди, закрылась.

– Вы не понимаете, – с сожалением сказала она. – Давайте я повторю. Слово в слово, то, что сказал Алекс. Я не все поняла, квантовую физику знаю плохо. Но запомнила, потому что он повторил несколько раз и попросил, чтобы я повторяла за ним. Я все помню.

– Да, конечно, – кивнул Штраус. Если миссис Гордон познакомилась с Панягиным, после «встраивания» – значит, на борту могли иметь место инциденты, хотя… Никаких эксцессов, связанных с личными отношениями в экипаже, не зарегистрировано за все время полета.

Что она говорит, эта женщина?

– Полюбив друг друга, мы стали единой квантовой системой. Наши волновые функции запутались, и по необходимости с нашими функциями запуталась волновая функция Чарли. Так всегда происходит, просто физики этот процесс не изучали, проблемой сознания занимались биологи, психологи – кто угодно, только не физики, и потому, естественно, нет даже отдаленного подхода к решению.

Говорит, как по писаному. Запутались? Волновые функции?

– Дорогая миссис Гордон, – Штраус, наконец, принял решение. – Все, что вы говорите, очень интересно.

– Это не я говорю, – отрезала Эйлис. – Я понимаю не больше вас, а вы не понимаете ничего. Так говорит Алекс.

– Вы не будете возражать, если я приглашу кого-нибудь из наших физиков?

– Я только об этом и прошу!

Положим, до сих пор она просила о чем угодно, только не об этом. Очевидно: рассеянное сознание, стресс, фобия, отягощенная бредом навязчивых состояний. Ковнер, конечно, ничем не поможет – разве только подтвердит бредовость ее слов. Но тогда, имея заключение эксперта, можно будет госпитализировать миссис Гордон по постановлению суда, это легко организовать, учитывая обстоятельства.

– Ну и прекрасно, – бодро произнес Штраус. – Вы запомните то, что сказали…

– Я никогда не забуду…

– Минуту, я только сделаю звонок.

Номер телефона Ковнера у Штрауса не был записан. Они виделись пару раз на обсуждениях, а физиков Штраус хотя и уважал, но недолюбливал – снобы они все, и наука у них снобистская. Он позвонил в отдел космофизики. Оказалось, к счастью, что сотрудники обсуждают «трагедию с кораблем» (как выразилась секретарь) в восьмой аудитории. «Номер я вам дам, доктор Штраус, но лучше позвоните, когда они закончат, доктор Ковнер очень не любят, когда его беспокоят во время семинара». Штраус не стал спорить и вызвал Ковнера. Лишь бы тот не отключал телефон. Никто из сотрудников НАСА не имеет права отключать мобильные устройства – присутствие или консультация могут понадобиться в любую секунду, тем более, что функция высшей степени тревоги пока не снята.

Разговор продолжался минуты две и, как показалось Эйлис, проходил на повышенных тонах, хотя Штраус говорил из соседней комнаты, оставив, впрочем, дверь распахнутой.

– Сейчас придет доктор Ковнер, он физик…

– Замечательно! – воскликнула Эйлис. – То, что нужно! Спасибо, доктор Штраус! – и добавила тише и спокойнее: – Это не я, это Алекс сказал «Спасибо». Он знаком с доктором.

Конечно, знаком. Физики плотно работали с донорами до «встраивания».

– Доктор Ковнер в соседнем корпусе, но это довольно далеко, идти минут десять. Я хочу сказать, миссис Гордон, вы перевозбуждены, вам бы надо…

– Со мной все в порядке, – отрезала Эйлис. – А с планетой…

Господи! Еще и это.

– С планетой… – заметил он примирительно: нужно соглашаться, иначе она замкнется в себе, но, с другой стороны, чтобы согласиться с ее утверждением, нужно понять, что она, собственно, утверждает. – С планетой, – повторил он, – всегда что-нибудь не в порядке. Особенно в последние годы. Глобальное потепление, таянье льдов, торнадо, землетрясения…

Он внимательно следил за ее реакцией: какая из планетарных угроз вызовет у миссис Гордон инстинктивный отклик?

– О чем вы? – удивилась Эйлис. – Алекс не о нашей планете говорит, если вы понимаете, что я имею в виду.

«Если вы понимаете, что я имею в виду». Эту фразу Штраус часто встречал у Агаты Кристи. Ее персонажи изъяснялись на довольно архаическом английском то и дело выясняя друг у друга, понимают ли они, что имеет в виду собеседник. Штраус решил до прихода Ковнера сменить тему.

– Вам, наверно, нравятся классические детективы? Агата Кристи? Просто я услышал знакомую с детства фразу…

Эйлис не стала спорить. Алекс уже понял, что с главным психологом проекта говорить на серьезные темы бесполезно. Смотрит, как удав на кролика. Была б его воля – отправил бы он сейчас Эйлис на психиатрическое обследование. С ним нужно держать ухо востро и соглашаться со всем, что он скажет.

– Да, – сказала Эйлис. – Агата Кристи. А еще Найо Марш, Дороти Сэйерс, Патриция Хайсмит, Патриция Вентворт, Филис Дороти Джеймс, Энн Грэнджер…

Все женщины. Феминистка? С ними нужно быть особенно внимательным. Ко всем ее отклонениям еще и болезненное отношение к гендерному неравенству.

Штраус не стал спорить – не был уверен, что половину названных фамилий миссис Гордон не сочинила сама. О такой писательнице детективов, как Сэйерс, он, например, не слышал.

В комнату на пятой скорости ворвался Ковнер: худой, как щепка, высокий, как телеграфный столб, и громогласный, как сенатор Донелли. Резко остановившись посреди комнаты, Ковнер обратился к Эйлис, не обращая внимания на Штрауса:

– Миссис Гордон, я видел вас с Чарли, вы были прекрасной парой, примите мои искренние соболезнования, это большая потеря для мировой науки, уверяю вас, Гордон был лучшим…

– Чарли жив, – оборвала Эйлис словоизвержение физика и, упреждая новый бессмысленный поток слов, сказала: – И Алекс, я имею в виду Алексея Панягина, жив тоже. О Чедвике, Сене и Нееле сказать ничего не могу, они пока не появлялись.

Штраус удивился такой ладно скроенной, хотя и бессмысленной фразе, а Ковнер подошел к Эйлис, наклонился, чтобы посмотреть ей в глаза, и произнес совсем другим, мягким, обволакивающим и вызывающим доверие голосом:

– Вы говорили о квантовой запутанности. Вам знакомо это понятие? Вы знаете его смысл?

Эйлис прерывисто вздохнула.

– Очень приблизительно. Я повторяю то, что мне говорит Алекс. Он говорит, что нам всем очень повезло, что мы… я и он… полюбили друг друга… если вы понимаете, что я хочу сказать… и что я и Чарли тоже… то есть все трое, потому что иначе запутанность не смогла бы проявиться, ведь Алекс запутан со мной и с Чарли, поскольку они совмещены в одном мозге, а я уже и раньше была запутана с Чарли, мы давно вместе. Тройная запутанность при том, что миры, в свою очередь, полностью запутаны друг с другом – давно, с момента Большого взрыва, когда, собственно и произошла одновременная инфляция двух уже изначально запутанных квантовых флуктуаций в биггсовском вакууме…

У Эйлис пересохло в горле, она поискала глазами бутылку «колы» или что-нибудь еще, но обнаружила только пустой пластиковый стаканчик на столике у окна.

Штраус многозначительно посмотрел на Ковнера, тот ответил столь же многозначительным взглядом, но означали эти взгляды разное и даже несовместимое. От Эйлис обмен взглядами не ускользнул, но внимание ее было занято.