Станислав Лем – Млечный путь № 1 2017 (страница 37)
А Муся едва поспевала за мамой, носом уткнувшись в серенькое еще дышащее свежестью пузо только что обретенного плюшевого зайца. Она еще не знала хрупкости. Она сидела у игрушки за пазухой. Еще только затевали топорщиться стропила мироздания. Она еще не сознавала, что попала в число невезучих детей, которые получают в кукольном театре неудобное место и видят громоздкую механику представления. Скоро обнаженные стропила помешают ей смотреть спектакль. Скоро она поймет, о каких ножницах переживала мать. Есть и еще зазор, мамочка. Между обыденностью человека и его же тайной. Потому что бывают двойники. И зазор между двумя лицами одного человека – страшен. Особенно если одно из его лиц – прекрасно. Так различаются дежурные фразы и – великая тайна, которую несет прекрасный человек… и ты несла, мамочка.
Муся почти все фантики собрала на совок, когда в дверь затрезвонили. Пришла аккуратная и ласковая старушка-соседка, с круглым личиком, в кудельках, с красными напомаженными губами. Улыбчивые губы теперь были печальны и строги.
– Это вы забросили котят на балконы? На моем балконе котенок!
– ?..
– И у многих из нашего подъезда появились котята на балконах!
– Нет, что вы, я тут ни при чем.
– А кто же их забросил? – не поверила старушка.
Джулия Робертс выходит погулять. На ней шляпка от Льва Хижина. Она выходит на большой луг. Линия горизонта поката, небо куполообразно. И водный простор. Джулия Робертс говорит: «Ах!» Но на самом деле «ах» сказала ее Мора. Даже грудная клетка Джулии Робертс – темница для Моры. И ее зверь тоскует по воле и пространству. И у него клаустрофобия. Правда, Мора смотрит через глаза. А ночью она смотрит сны. Отчасти она и кошка. Та, которая на сердце иногда скребет. Какие бедные бывают Моры! Вот у Надежи, например, зверь загнан, некормлен, шерсть свалялась, слышит только попреки… Не то, что у Джулии Робертс...
С подоконника рухнул фотоальбом, ножницы кольцами саданулись о пол, несколько цветных катушек раскатились по комнате. Из форточки залихватски слетела кошка, с напружиненными лапами и заинтересованными желтыми глазами, сияющими, как мякоть ананаса. Матерый, лохматый, грязно-желтый зверь.
– Мора, да где же ты гуляла? Что ж ты, старушка? Голодная? – Муся протянула кошке пакет «Китикэта».
Утром сквозь помпезные двери с табличкой «Государственная инспекция по маломерным судам» ни дядю Леву, ни Надежу, ни Мусю не пропустили. Их послали на задний двор.
Дядилевин токарный станок возвышался прямо посреди клумбы. Липа обернулась чудо-деревом, вся увешанная шляпками. Легкомысленные изваяния черпали воздух и превращали его в безмятежный, веселый. Со временем они могли бы просеять весь воздух заднего двора «Государственной инспекции по маломерным судам», потом весь воздух Лялиного переулка и соседних улиц, и весь воздух индустриального города под названием Москва. Бечева – тонкая и прочная, ровненькая – как дорогой шелковый шнур, охристого, чистого цвета, и мягкая наощупь, размоталась по всему двору. Инструменты изумленно поблескивали, уходя в песок. Банку с резиновым клеем кто-то неосторожно уронил. Крышка приоткрылась. Клей высох. Этот удивительный клей сохнет очень быстро. Его пронзительный красивый запах тоже высох и пропал. Тут же, среди всего попорченного скарба и окурков, небрежно валялись три отрезанных дядилевиных пальца. И все заносило желтыми липовыми листочками.
Дядя Лева тряс решетку у подвального окна, за которым раньше, еще вчера, была его мастерская. Надежа растерянно топталась под липой, втягивала носом ее осеннее дыхание, но покоя все равно не было.
– Супостаты! – вопил дядя Лева, тряся решетку.
Обернулся к Надеже и Мусе.
– Ну что стоите, что пялитесь! Гнать нужно темную силу! Пока все было у дяди Левы, он вам был нужен, а теперь стоят в сторонке, клуши! Гоните эту мразь! Что ж вы над рабочим человеком ругаетесь? – у дяди Левы задрожали губы. Он отвернулся, достал сигарету, покурил и добавил:
– Печальный финал...
Изумительная Джулия Робертс прохаживается на воле, грызет травинку. На ней шляпка от Льва Хижина. Откуда эта святотатственная боль? Ведь даже и не дядю Леву жалко. Больно за ни в чем не повинное. За совершенное. За доверчивое.
Элизабета ЛЕВИН
В ПОИСКАХ ФАБУЛЫ,
или НЕЗЕМНАЯ ЛЮБОВЬ МОРФО И ЭОНА
Вглядываясь в тебя,
словно в зеркало,
Я в тебе познавала себя.
В мыслях твоих я купалась,
Словно в летних струях дождя,
Удивляясь и поражаясь,
Порой отдаляясь, временами любя.
Начало августа. Сегодня исполняется двенадцать лет с того дня, как я задумал писать «Краткую историю аллевиации». Получается, что с тех пор я прибавил к своему внушительному возрасту одного года Плутона (248 календарных лет) еще один год Юпитера (12 лет). Да-да, мне уже перевалило за 260 лет, но я все тот же неугомонный исследователь Демиров, известный миру как открыватель нового душевного состояния – аллевиации.
Сегодня также день годовщины нашей свадьбы с Марушкой. Трудно поверить, миновало более двух веков, но я все так же, всей душой своей и всем сердцем остаюсь преданным Любви к моей зеленоглазой, моей Маре, Марушке. Читателям XXIII века наверняка она известна как Мойра-Мара Демирова-Делоне – основательница Анонимных Селестиальных Близнецов (АСБ) – добровольных содружеств людей, родившихся одновременно, в один день одного года, с целью совместного поиска решения задач, присущих каждой такой группе. В моей же памяти она продолжает жить Марой, Марушкой, моей верной Музой и требовательным Alter Ego.
Сегодня, когда Солнце в очередной раз вошло в Знак Льва, в три часа ночи меня разбудил странный шум, напоминавший лязганье металла, шуршание цепей или скрежет танков. Первой реакцией было замирание сердца и непроизвольное ощущение предвоенной тревоги. Но затем в памяти неожиданно всплыли размышления художника Ильи Репина, рожденного во Льве: «Читатели любят больше всего интересную фабулу и диалоги. И этим едва ли следует пренебрегать, – может быть, читатели и правы».
Дальнейшие мысли непроизвольно и неконтролируемо расплывались во всех направлениях. Они то плавно скользили по давно забытому прошлому, то настойчиво напоминали об отложенных встречах и незавершенных делах, а то снова уютно парили в фиолетово-сизом тумане ночной фантасмагории мечтаний и грез. Перед моими прикрытыми глазами парили в воздухе странные лица, а в ушах звенели сотни вопросов, которые постоянно задавали мне читатели «Аллевиации», и от ответов на которые я решительно уклонялся. Потом передо мной из марева материализовался укоризненный взгляд моего литературного агента, Эжена Виталли. Тяжело вздыхая, он умоляющим тоном просил меня пересмотреть свое решение о добровольном затворничестве и написать для него новую книгу.
Столько раз мы наяву вели подобные беседы! Но я постоянно уклонялся от каких-либо обязательств, каждый раз находя массу ничего не значащих, нелепых отговорок. На самом деле я хорошо понимал, что основная причина моего отказа крылась в ином – ну, не мог я найти нужной формы, чтобы выразить свои мысли! В голове крутилось много важных, и даже жизненно важных идей и воспоминаний, но при любой попытке вылить их в некое целое, форма распадалась. Казалось мне, что ни один литературный жанр не способен был вместить в себя те обрывки записей, которые хранились в многочисленных дневниках моей любимой Марушки. Долгие десятилетия после ее ухода из жизни я не решался доставать эти пожелтевшие, тонкие, местами выцветшие и рассыпающиеся в пыль листки ее записей. Ее так называемые «дневники» не имели ничего общего с привычным понятием дневников. На разрозненных, гладко-белых листах, исписанных красивым мелким почерком, не было ни дат, ни нумерации страниц. В своих записях, как и в жизни, Мара избегала упоминаний фактов, событий или имен, которые могли бы невзначай повредить людям или выдать их тайны. Видя в своей работе исследователя человеческих душ не должность, а призвание, Мара хранила чужие тайны так же свято, как должны были хранить их врачи, психологи или священнослужители.
На этом фоне главное, что не давало мне написать книгу, была проблема: как придать моим воспоминаниям остроту сюжета, интригу, фабулу, без которых не может обойтись ни одно повествование?
Но этой ночью случилось чудо. В ответ на уличные шумы, обрывки идей, осколки разрозненных слов и звуков стали кружиться перед моими глазами, плавно выстраиваясь в хоровод, вычерчивая план будущего рассказа. И главное – мне казалось, что в нем появились драма и фабула, которых ранее так не хватало моим воспоминаниям кабинетного писателя. В ужасающих звуках той ночи я впервые расслышал отзвуки своих страхов потерять Любовь Марушки и отчаяния своей ревности к ее Неземной Любви к Эону. Дневники Мары и напряжение сегодняшней ночи придали мне смелость поделиться с читателями новой, неосвещенной до сих пор в прессе стороной наших отношений и Марушкиных работ. Но не стану забегать вперед и начну все по порядку.
Многие читатели «Аллевиации» и друзья, знающие Мойру-Мару, прежде всего, как основателя АСБ, часто сетовали на то, что сконцентрировавшись на нашей с Марушкой любви и на истории создания первого физфиластра (физико-философско-астрологического факультета), я мало внимания уделил роли теории и практики селестиальных близнецов. Да, 12 лет тому назад мне очень не хотелось отвлекаться от основной темы моей жизни, а именно, аллевиации. Но для Мойры аллевиация никогда не была ее основной темой. Она жила мечтами об изучении и создании первых исследовательских групп селестиальных близнецов. После того как автор книги «Селестиальные близнецы» Элизабета Левин создала теорию селестиальных близнецов, Марушка стала ее первым практиком. Хотя я, как и многие мои друзья, с интересом прочел «Селестиальные близнецы», у меня никогда бы не хватило смелости начать экспериментировать на себе. Не то, чтобы я отказывался это делать из принципа, но у меня всегда хватало поводов сказать, что в моей жизни есть вещи поважнее, чем разыскивать людей, пришедших в этот мир одновременно со мной, и что на общение с ними у меня все равно не хватает ни сил, ни времени. Я был убежден, что защита моей диссертации и создание физфиластра должны предшествовать попыткам экспериментальной работы с людьми. Мне казалось, что права сама автор «Селестиальных близнецов» в том, что желательно повременить с применением ее теорий на практике. Я легко соглашался с ней, что «для проверок теории селестиальных близнецов и психологической астрологии нужно сначала проанализировать жизни уже ушедших из мира сего людей так, как когда-то патологоанатомы прежде, чем врачевать, изучали тела людей, препарируя их своими тонкими скальпелями».