Станислав Лем – Млечный путь № 1 2017 (страница 36)

Дядя Лева бормочет, а станок ревет послушно, так что хозяина не заглушает – тоже музыка…

– Почти двадцать лет рядом, а вы все вы да вы. Нехорошо это. И не то чтобы симпатии не было. Ведь все у нас по-дружески проистекает. А все равно – как айсберги. Может быть, мы и живем ради того, чтобы понимал один другого. Ведь не ради этих цацек мы живем! Я так думаю, жить стоит, чтобы человечность была… Чтобы протоптать дорожки от людей к людям. А как раз этого не успеваем! Вот, двадцать лет рядом, а ведь я еще не видел твоих детишек и ее кошку с морской свиньей в придачу!

– Она так с кошкой носится, как я о детях не забочусь, – посетовала Надежа, – а вчера прихожу домой, а Катенька, старшенькая моя, утешеньице, валяется на диване перед ящиком и ест «коровки». Весь палас усыпан фантиками. И ведь не спросит: «Ты, мама, наверное, устала? Приготовить тебе что-нибудь?» Не дождешься! И фантики не соберет, пока не повысишь голос. Эгоистка… И что бы вы думали она смотрит?! Джулию Робертс!»

Муся поспешала по Садовому в сторону метро. Холодная слякоть под ногами, на небе, между небом и землей. Пронзительный осенний ветер порывается смешать низ и верх. Бедная Мора, думает Муся, тощий котенок, промокший под дождем. Напротив Курского вокзала – место пересекать улицу. Муся втесалась в толпу, зырящую на светофор. На Садовом светофоры зависают вместе с толпами. Мусе давно надоели светофоры. Еще бы, с самого ее детства они не видоизменились ничуть. Муся придумала глядеть не на светофор, а на ту сторону улицы, на пешеходов. Когда толпа двинется – зеленый. Поглядела и вдруг замерла. Знакомый силуэт! Далеко, улица широкая. Но не узнать невозможно.

Толпа двинулась. Муся моргнула. Знакомый силуэт обернулся лошадиным. Конь с маленьким деловым всадником невозмутимо процокал мимо. Муся приняла разочарование, дивясь его дивной полноте, безукоризненной завершенности, художественному совершенству. Предельной осмысленности.

Вот такие зернышки смысла – пища для Моры. Хотя какой смысл? Вместо прекрасного человека – неизвестный конь. Смысла вроде и нет. А для Моры здесь не пустозвонство копыт об асфальт, а важная явь. Мора – голодный птенец. Муся должна принести ей и это зерно. Для себя Мусе ничего не нужно. Все зерна яви она собирает для Моры. У Моры нужда в них, Мора ими набивает брюхо. Мора хочет жить, хочет невесть чего. Мусе непостижимо, какая пропасть всего нужна этому потрепанному пернатому уродцу, этой мелкой твари, раздавленной теперь лошадью.

Муся принесла домой пакет молока, пакет «Коровок» и пакет «Китикэта» – все для Моры. Отворила дверь. Нет, Мора не ждет у порога. Муся сняла, пристроила на плечики тяжелое сырое пальто, сбросила мокрые ботинки, и приладила на ноги тапки. Мора все не вылезала.

– Мора, Мора, – тихонько позвала Муся, – Мора, Мора, Мусенька… – голос ее все мягчал, переливался из обычных тонов в интимные, а потом в плаксивые.

Она бродила по комнатам, растерянно озиралась и бормотала:

– Мора-Мора-Мусенька, да где же ты? Я тебе молоко принесла и даже сегодня «Коровки» не забыла, свежайшие. Сейчас сделаю чай с молоком. Да где же ты?

И тут она уловила слабый, жалобный писк. Как если бы Мора сидела в чулане с прищемленным дверью хвостом.

На кухне куча проблем. Например, красный перец и корица слишком похожи. Приходится ломать голову, как бы не перепутать, и сладкую запеканку не сдобрить жгучим перцем. Но Муся придумала. Любимую Морой корицу она пересыпала в изощренную склянку, а перец оставила в банке попроще. Теперь ей стоит только вспомнить, что предпочитает Мора, и становится совершенно ясно, где корица, а где перец. Рядом с изощренной нарядной склянкой корицы на полке прозрачная пузатая банка с медом, янтарным и душистым, вызывающим мысли Винни Пуха и мысли о совершенстве.

Муся приготовила чай с молоком и медом. Нет, полное равнодушие. Мора все равно пищит:

– Хочу другой чай, и молоко, и мед! Как там!

Мора знает, как «там». Знает тамошний чай, молоко и мед. У нее прорва знаний, как и пропасть желаний. Мусе даже непостижимо, сколько их у нее. Мора – зверь, доверчиво прильнувший к ее груди, мурлычущий, свой, ближе не бывает. И она же – неизвестная, пришлая, ускользающая тварь, почти нечисть, потому что непонятная.

Муся угнездилась на диване, закуталась в плед, рядом насыпала «Коровки» горкой. Хороши, сверху похрустывают и разламываются, внутри тянутся. Фантики Муся комкает и бросает прямо на пол. Муся прислушивается – что внутри? Действуют ли «Коровки»? Нет, Мора пищит. Подавилась зерном яви. Видела коня. Слышала цокот. Она ведь и смотрит через Мусины глаза, и слушает Мусиными ушами, и говорит Мусиным голосом – правда, внутренним. Проглотила пустоту, теперь не заесть конфетами.

Мора доверена Мусе и поручена. Она должна взлелеять зверя. Выходить его, чтобы шерстка блестела. Чтобы был он мил и игрив. Валялся бы пузом кверху, улыбался. И не выл на луну… А потом выпустить на свободу. Но это потом… Теперь же он хочет дышать, быть любимым, утешенным. Вот Надежа, вместо того, чтобы взлелеять, травит и травит свою Мору. Не чувствует живого. А как же не чувствовать? Когда до слез обидно, откуда святотатственная боль? Больно за ни в чем не повинное. За совершенное. За доверчивое внутри, за Мору.

– Ну не пищи. Ну скажи, чем тебя утешить…

Муся знает, чего требует Мора. Чтобы Муся растворила свою телефонную книжку. А там значится заповедный номер. Начертанный на обычной страничке, теми же буквами и цифрами, что все остальные, он окружен невидимой изгородью. Мусе не пробраться за изгородь, она всегда обходит этот набор цифр стороной, по другим страничкам. Но если решится – кинется туда с разбега, напролом, через брешь в изгороди, найдет воздух, воду, солнце – рай. Увидит знакомый силуэт. Туда хочет Мора.

Муся набрала номер. Пунктиром едва-едва наметился краешек знакомого силуэта. Ни солнца, ни воздуха, ни реки. Человек может быть прекрасным. Он может быть даже совершенно безукоризненным. Но вот он обращает к тебе не свое лицо, а лицо своего отношения. А в этом другом его лице – нет жизни. Просто дежурное лицо. Такое лицо безукоризненный человек и обратил к Мусе. Ничего от прекрасного человека не было в его лице. Ни клочка зазаборного мира. Как будто совершенно невзрачный близнец вышел отвадить ее прочь, не пустить в калиточку своего прекрасного брата. Не позволить подышать…

Муся сосредоточенно чертила заборчик вокруг заповедного номера в книжечке. Прутик за прутиком – высокая изгородь из невидимой делалась видимой. Не лезь, нельзя, там все чужое. И замок амбарный. И табличка: «Осторожно, дежурное лицо!»

Мора не оберегает и не утешает. Она требует, ноет, упрекает, изводит за то, что не исполнили всех ее желаний, не предоставили ей благополучия. И «Коровками» от нее не откупишься. Ну какой же она ангел? Грызущий ангел.

Боль «за бесцельно прожитые годы» протоптана народами, как тропа, ведущая из прихожей в кухню и в туалет в изрытом тапками коммунальном коридоре. Эта боль – Моры. Из-за Моры страдали народы, топтали тропки в коридорах земли. «А годы уходят, все лучшие годы…» Годы Лермонтова, почти все убитые. «Роковое томленье о загубленной жизни…» Томленье Лорки, прекращенное автоматной очередью. А к чему томиться? Жизнь – отрезок ограниченный, как киносеанс. Незачем ломиться в зазаборный мир, а надо бы дотащиться не спеша, как получится, до края жизни. Дотерпеть, и дело с концом. Переждать, и все закончится само. Зачем трудиться, как будто для вечности? Все равно – разлука. Тем более уже виден тот край.

– Один час за забором! Больше я не прошу! – хныкает Мора.

– Хорошо, Мусенька, тихо… Я попробую… Только ты потерпи… Сиди себе тихо, пока я тружусь для тебя…

– Ради минутки справедливости я буду сидеть в этой клетке еще хоть тысячу лет…

– Ну, тысячу тебе не придется… – Вот откуда «Неотступная дума – все напрасно, все поздно…»

Жаль ее, зверюгу неприкаянную. Когда она мечется так, невозможно ничего – даже зашнуровать собственные ботинки.

Пол усеян конфетными фантиками. Морока. То рассыпай их по полу Море в угоду, то собирай ей в утешение. А ведь не одна она – у Муси целый аквариум с разными тварями. Зверинец. Кишмя кишит живность. Муся вспомнила одного зверька... Она знала его в детстве, а с тех пор он и не высовывался. Но тогда именно этот был самым живым из всех. Спокойный, благодушный. Любил стандартный завтрак блаженно отдыхающего – кубик сливочного масла с молочной овсяной кашей, кусочек сыра, воздушный омлет, свежесть утра, мечтательное безделье и цветные карандаши. Он умел наслаждаться простыми вещами. Он ими наслаждался. А теперь заброшен, оставлен без завтраков, без свежести утра….

Муся обмерла. Может быть, все дело в неухоженности этой твари? Забыла ее, а в ней – потерянный рай, и она – настоящий преданный зверь? А может быть, она и есть – Мора? Давно загубленная во внутренней пустоте без кубика сливочного масла, без ласки безделья?

Стоял бесконечный белый детский день. Муся шла с мамой из совершенного магазина «Малыш» в совершенный ждущий свой дом. Мама непонятно говорила:

– Ножницы – вот что непостижимо. Этот зазор между ценностью жизни и ее хрупкостью. Неизмеримой ценностью и такой хрупкостью …