Станислав Черняк – Мы, Николай II. Годы 1914-… (страница 7)

— По происхождению — чех, родился в 1853 году в австрийском Бат-Блайберге. Терпеть не может сербов, именно это их больше всего и связывает с потенциальным наследником короны Францем Фердинандом. Знающие люди говорят, что Оскар очень не доверяет России, при этом всячески восхваляя Германскую империю и её высокий моральный дух. Что интересно, Франц Иосиф всегда немного недолюбливал Оскара, так в 1906 году император проигнорировал его амбиции, когда назначил на пост начальника штаба фельдмаршал-лейтенанта Франца Конрада фон Гётцендорфа. Потиорек сделал всё возможное, чтобы сместить Конрада, своего давнего соперника. Однако его усилия увенчались успехом лишь отчасти: в 1911 году Франц Иосиф сменил Конрада на посту начальника Генерального штаба, но не на Потиорека, а на генерал-лейтенанта Блазиуса Шемуа, а затем, что уже совсем весело, 12 декабря 1912 года, в самый разгар сербского кризиса, снова назначил Конрада, правда, к этому времени, благодаря дружбе с Францем Фердинандом, Оскар успел стать наместником Боснии и Герцеговины, что частично удовлетворило его непомерные амбиции и заставило отвлечься от дальнейшей борьбы.

— Да, этому Оскару надо вручить Оскара за все его интриги, — неожиданно ляпнул я, совершенно забыв, что известная американская кинопремия ещё не изобретена. Собеседники обратили ко мне свои взгляды, в которых легко читалось беспокойство по поводу моего состояния после длительной дороги и утреннего происшествия. Чтобы отвлечь их от ненужных размышлений, я решил вновь взять инициативу в свои руки:

— Насколько я понимаю, гулять и рассматривать местные достопримечательности вряд ли будет разумно.

— Ваше Величество, предлагаю Вам и Григорию Ефимовичу спокойно позавтракать, а мы, господа, должны вместе внимательно изучить подробную схему Дворца Конак, которую по случаю я раздобыл, — приятно улыбнулся нам Маврокордато, и я в очередной раз поразился, во-первых, как быстро этому молодому дипломату удалось перезнакомиться и подружиться с половиной Европы, а во-вторых, как послушно ему внимали два солидных полковника и бывалый дипломат Игельстрём. Похоже, что, как только Владимир Николаевич Коковцов перестанет в силу возраста соответствовать своей высокой должности, у меня есть прекрасный кандидат на место министра иностранных дел Российской империи.

Глава 69

Вообще-то гостиница славилась далеко за пределами Сараево своим богатым шведским столом. Если вам кажется, что это какая-то новомодная выдумка, то вы ошибаетесь. История шведского стола берёт своё начало ещё в XVIII веке. Тогда, правда, он назывался бутербродным и практиковался в богатых семьях, чтобы гости могли перекусить и пообщаться, пока прислуга готовилась подавать горячие блюда. На официальном уровне шведский стол заявил о себе в 1912 году, когда Стокгольм принял у себя Всемирную выставку. Для мероприятия гостям был организован специальный зал, где подавали шведскую еду в формате шведского стола.

Идея отличная — выбирай на здоровье и получай удовольствие. Полная свобода и демократия в еде. Однако по понятным причинам, связанным с нашей безопасностью, мы с Распутиным завтракали у меня в спальне, что живо напомнило мне бессмертное булгаковское: «А где же я должен принимать пищу? В спальне!».

В итоге завтрак был классический боснийский. Официант, сервировавший стол под внимательным присмотром двух наших телохранителей, выставлял тарелочки со всякими вкусностями и громко произносил их названия. Так я понял, что уштипци — это маленькие шарики жареного теста со сладкой или солёной начинкой, пексимети — жареные мини-хлебцы, а пура — кукурузная каша, щедро заправленная маслом, с белоснежными ломтиками домашнего сыра, призывно лежащими на тарелочке рядом. Всё было необыкновенно вкусно, особенно меня поразил кофе — настоящий турецкий, который подавали в традиционном медном кофейнике под названием джезва. Это как раз тот самый кофе, от которого сердце начинает учащённо биться, а настроение становится по-настоящему праздничным.

За столом мы сидели вчетвером — я с Распутиным и два телохранителя, они же по совместительству и дегустаторы. Прежде чем мы могли прикоснуться к блюдам, они отрезали небольшой кусочек и съедали его, а уже минут через 10–15 наступала наша очередь. Конечно, от медленных ядов такой ритуал спасти не мог, но от отравления модными в Европе цианидами защищал вполне надёжно. Правда, была в этой странной процедуре и отрицательная сторона — блюда остывали и теряли часть своего аромата и девственной привлекательности, пока мы получали возможность относительно безопасно насладиться ими.

Когда дело дошло до кофе, оба телохранителя как по команде встали и покинули нас, а мы с Григорием Ефимовичем наконец получили возможность поговорить. Перед нашим заселением номер был самым тщательным образом обследован специалистами, чтобы не допустить наличия подслушивающих устройств. Если вам кажется, что сто с небольшим лет назад мы все были наивными и технически отсталыми, то вы, дорогие читатели, ошибаетесь. Моя техническая разведка ещё в 1907 году сообщила о новой разработке высокочувствительного угольного микрофона в лаборатории американской компании «General Acoustics Company». А ещё через три года появился портативный вариант диктографа, который мог использоваться для скрытого прослушивания. Устройство получило название «Detective Dictograph» и широко применялось спецслужбами и частными агентствами во всём мире. Так что приходилось быть начеку!

— Григорий Ефимович, каковы предчувствия перед предстоящей встречей?

— Ваше Величество, тревога гложет меня. Вроде бы начнётся всё ровно, а потом вмешаются какие-то бесовские силы. Стараюсь присмотреться, да как будто кто-то туман напускает. Всё плывёт, никакой конкретики сказать не в силах.

— Ещё бы, — подумал я. Мы же вступили в область совершенно неизведанного. Как сейчас модно выражаться — на наших глазах творилась история. Это вызывало очень странное ощущение где-то на границе между физическим и психоэмоциональным. Даже не знаю, как точнее описать свои ощущения — внутренний зуд, беспокойство, растерянность. Иногда в такие моменты само изображение реальности словно начинало плыть и слегка размываться, как если смотреть на предметы, расположенные на изрядном расстоянии через тёплые токи воздуха над горящим костром. Впервые я столкнулся с этим явлением в момент, когда молния «внезапно» поразила Троцкого на Дворцовой площади, второй раз — когда мне сообщили о смерти Ленина. Тогда я не придал этому большого значения, списав на ухудшение зрения на почве постоянных стрессов и тяжёлой работы, но потом понял, что явление это никак не связано со зрением, а является отражением неких метафизических изменений окружающего мира, не предусмотренных изначальным планом Создателя.

— Бесы? Как у Фёдора Михайловича Достоевского?

— Что-то типа того, только не свои российские, а заграничные.

— Призрак бродит по Европе, он заходит в каждый дом, он толкает, он торопит: «Просыпайся! Встань! Идём!»

— Какой дивный стих. Кто автор сего пиитического варианта начала Манифеста Коммунистической партии?

— Точно не помню, — на голубом глазу соврал я Распутину, ибо не мог признаться, что написал это стихотворение поэт Михаил Светлов, и не ранее чем через полтора десятилетия вперёд от точки нашего временного нахождения.

— Это хорошо, но не совсем точно. К коммунизму наши бесы отношения не имеют, они представители, я бы сказал, совсем иного лагеря.

— Но это хотя бы реальные люди? — на всякий случай уточнил я.

— Не совсем, — от этих слов Распутина лёгкий холодок пробежал по моей спине. — Это скорее идеи и интересы.

— Ну хотя бы не истинные выходцы из ада, и то спасибо, — я натужно улыбнулся.

— Точной границы между истинными и эфемерными не наблюдаю, — Распутин внимательно смотрел на меня. Вдруг глаза его закатились, чего не было уже очень давно, и страшным голосом он прорычал предсказание: — Бойся, бойся, всех бойся. Удар будет страшным и неожиданным!

Глава 70

Дворец Конак оправдал мои самые лучшие ожидания, он был даже солиднее и в тоже время изящнее, чем на фотографиях. В его архитектурном дизайне явно прослеживалось влияние османских стилей, в описании особенностей которых я, право слово, не силён. Основательное трёхэтажное каменное здание тёмно-коричневого цвета смотрелось бы, вероятно, мрачно, если бы не масса белоснежных архитектурных деталей, начиная с милых поперечных полосок на колоннах и заканчивая резными каменными наличниками. Перед входом в здание была разбита солидная клумба, на которой буйствовали розовые кусты с огромными цветками ярко-красного цвета. Две огромные голубые ели чуть в стороне от главного входа, словно мужественные телохранители, оберегали покой дворца.

Первый этаж был оборудован просторной верандой, украшенной высокими мраморными перилами. Окна первого этажа были совсем небольшими, буквально половинками от своих «сестёр», украшавших второй и третий этажи. Сам третий этаж заметно выдавался вперёд за счёт мощного ризалита, явно претендовавшего на звание самого богатого и роскошного элемента фасада.

Сбоку от дворца расположилось странное помещение, напоминающее бетонный бункер. По сути, оба строения были единым целым — их соединяла короткая галерея на уровне второго этажа, однако они были настолько различны по архитектуре, что приятнее было считать их разными строениями, не имеющими друг с другом никаких родственных связей.