Станислав Аристов – Горячий пепел (страница 4)

Я оказался среди лучших подростков, марширующих по плацу. Наши черные ботинки отбивали ритм, наши ремни скрипели, наши учителя – бывшие фронтовики с горящими глазами и четкими голосами – отдавали нам приказы.

Я впитывал эту новую правду, как впитывают дождевую воду сухие улицы после долгого зноя. Я понимал, что это не просто школа – это кузница, где закаляют будущих офицеров, готовят к жизни, в которой не должно быть места сомнениям. Утренний подъем – по свистку, строевая подготовка – до изнеможения, занятия в холодных аудиториях, где над головами висели портреты великих немецких завоевателей. На нас смотрели сверху, будто оценивая каждого, кто сидел за деревянными партами с начищенными до блеска пуговицами на мундирах.

– Шварц, – произнес как-то преподаватель, отрывая взгляд от списка, – кто был первым канцлером Германской империи?

– Бисмарк, – без заминки ответил я.

Преподаватель кивнул, но в его глазах не было одобрения. Здесь за правильные ответы не хвалили – здесь наказывали за ошибки.

Однажды к нам пригласили необычного гостя. Это был Хильмар Векерле, первый комендант первого примерного концлагеря рейха – Дахау. Он должен был рассказать нам, молодым бойцам «внутреннего фронта», свою историю.

Хильмар Векерле стоял перед нашими рядами. Его глаза, привыкшие к суровым взглядам, смотрели на нас с той же строгостью, с какой он смотрел на своих солдат. Он был высоким, подтянутым, с седыми висками, которые выдавали его возраст, его осанка говорила, что он воин. На его груди блестели награды, каждая из которых была напоминанием о боях, ранениях и победах.

– Юноши, – начал он, и его голос, низкий и твердый, сразу привлек внимание. – Сегодня я расскажу вам историю о том, как мальчик, младше многих из вас, стал солдатом. И как он нашел свое место в этой жизни.

Он сделал паузу, давая словам осесть в наших юных умах.

– Мне было четырнадцать лет, когда мой отец, мюнхенский нотариус, отправил меня в офицерскую школу Баварской армии. Это было место, где воспитывали не просто солдат, но мужчин, которые знают, что такое честь, долг и дисциплина. Наш директор часто повторял: «Наша школа – это храм воинской чести». И он был прав. Там я научился не только держать оружие, но и владеть словом.

Он видел, как мы замерли, слушая его. Глаза многих из нас блестели от интереса, и он знал, что мы сейчас представляем себя на его месте.

– В школе нас обучали всему: от математики до фехтования. Да, фехтованию без масок. Это было опасно, но именно так мы учились быть смелыми. Дисциплина была строгой. Один шаг в сторону – и ты получаешь наказание. Но тогда я понял одну важную вещь: дисциплина – это не просто правила. Это то, что делает тебя сильным.

Он снова сделал паузу, чтобы его слова успели проникнуть в наше сознание.

– Потом началась Первая мировая война. Мне было семнадцать, когда я оказался на фронте. Франция, окопы, грязь, кровь. Товарищи рядом со мной погибали один за одним. Оставшиеся в живых сражались до последнего. Это было время, когда я понял, что значит быть солдатом. Это не просто носить форму. Это быть готовым отдать все за свою страну.

Некоторые из мальчиков напряглись, представляя себя в окопах. Векерле знал, что они еще не понимают, что такое война, но он хотел, чтобы они почувствовали ее тяжесть.

– Война закончилась поражением. Это был удар для всех нас. Я лежал в госпитале, раненый, и думал: как жить дальше? Однако я не смирился. Сдав экзамены, выучив иностранные языки, я поступил в университет. В его стенах я встретил человека, изменившего мою жизнь. Его звали Генрих Гиммлер.

Мальчики переглянулись. Имя Гиммлера они знали прекрасно и боготворили его.

– Гиммлер спросил меня: «Ты все еще видишь себя солдатом?» И я ответил: «Да, но теперь мой враг совсем другой. Это марксизм». Я участвовал в митингах, в уличных боях, вступил в партию. В конце концов стал частью чего-то большего, чем я сам. Наконец мне предложили стать комендантом лагеря Дахау. Это был мой шанс послужить своей стране так, как я всегда мечтал. Я принял этот вызов.

Векерле замолчал, давая словам остаться в наших умах и сердцах.

– Я рассказываю вам это не для того, чтобы вы восхищались мной. Я рассказываю это для того, чтобы вы поняли: каждый из вас может стать настоящим солдатом. Каждый из вас может найти свое место. Но для этого нужно быть сильным. Нужно быть дисциплинированным. Нужно быть готовым отдать жизнь за свою страну.

Он посмотрел на нас, видя, как его слова зажгли огонь в наших глазах.

– Вы – будущее Германии. И я верю, что вы сделаете все, чтобы она была сильной, чтобы она была великой.

Он отдал честь и повернулся, чтобы уйти. Однако прежде, чем он сделал шаг, один из мальчишек крикнул:

– Спасибо, герр Векерле!

Он обернулся и кивнул. В его глазах была гордость. Гордость за нас. За наше будущее. И за то, что он смог передать нам частичку того, что знал сам.

Позднее я узнал, что он погиб в июле 1941 года недалеко от Львова, будучи в звании полковника. Лагерь Дахау оказался лишь эпизодом в его жизни.

– Он был солдатом до конца, – сказал Гиммлер, когда узнал о его смерти.

И это была правда.

Осень в Берлине была холодной и прозрачной, как стекло. Листья, желтые и красные, падали на землю, словно обрывки старых писем, выброшенных кем-то в спешке. Я шел по улице, застеленной этим пестрым ковром. Внутри у меня было тихо. Я думал о том, что жизнь как осень, когда кажется, что все временно, все уходит, однако что-то важное остается, как этот холодный воздух, проникающий в легкие и заставляющий чувствовать себя живым.

Несколько месяцев назад началась война с Советским Союзом – страной, которая выросла на руинах моей родины, и это вызывало у меня смешанные чувства.

Война пришла так, будто всегда стояла за углом, дожидаясь своего часа. О ней говорили в пивных, шептались в мастерских, писали в газетах буквами, похожими на осколки снарядов. Люди привыкли к словам про войну.

Теперь война была везде: в глазах мальчишек, которые маршировали по улицам с деревянными ружьями, в молчаливых взглядах женщин у продуктовых лавок, в грохоте сапог по брусчатке. Она была в утреннем холоде, который пробирался под воротник, и в вечернем ветре, который гнал черные тени по мостовым.

Я слушал радио: голос диктора был ровным, как метроном. Он говорил про великие завоевания, про бесконечные километры захваченной земли, про отступающих красных. Говорил так, будто и войны никакой не было – только триумф, только неизбежная победа.

Но я знал, что там, в снегах и полях, люди мерзнут и умирают. Они чувствовали, что нельзя останавливаться, потому что, если ты остановишься – та, чужая земля сожрет тебя, как голодный зверь.

Я смотрел на карту, водил пальцем по названиям: Киев, Минск, Смоленск. Где-то там, среди обугленных деревень и разбитых дорог, была моя старая жизнь – тот язык, который я знал с детства, те люди, которых я, скорее всего, больше никогда не увижу.

Раньше, когда я думал о России, мне казалось, что она осталась далеко в прошлом, что ее больше нет, она просто исчезла. Теперь же она вновь возникала из небытия передо мной – горящая, разрушенная, с грохотом рушащихся городов, с запахом гари, который приносил ветер. Мне казалось, что я снова ребенок, что я иду по заснеженной улице, сжимаю в руке кусок хлеба и ищу родителей.

Берлин изменился вновь. На вокзалах толпились женщины, провожавшие своих мужей и сыновей, они не плакали – слезы уже давно вышли из моды. По улицам катили грузовики с солдатами. Молодые, сгорбленные под тяжестью винтовок, они улыбались, будто ехали на ярмарку.

– К Рождеству будем в Москве, – говорил один, подтягивая ремень на плече.

– Обязательно будем, – соглашался другой, и его голос звенел.

Мне же казалось, что Рождество они встретят мертвыми в снегу под Москвой.

Ночью город становился тихим. Только редкие шаги в переулках, только далекий вой сирены, только гул далеких поездов.

Война была еще очень далеко от Берлина, но мне казалось, что она уже здесь. Она смотрела глазами тех, кто вернется без рук и ног. Она жила в темных коридорах гестапо, где люди сидели, глядя в пол, ожидая, когда за ними придут.

Я курил, чувствуя во рту горечь табака. Я знал, что эта война кончится, но я не знал, когда и кто будет победителем…

…Я вошел в здание Инспекции концлагерей.

«Зачем меня вызвали? Чем здесь занимаются?» – назойливые мысли кружились в моей голове.

Это было здание на Принц-Альбрехтштрассе, 8. С массивными, тяжелыми каменными стенами, казавшимися непроницаемыми для света и воздуха, оно стояло как монолит. Его фасад был строгим, лишенным украшений, как будто архитектор хотел подчеркнуть, что здесь нет места красоте. Окна, узкие и высокие, больше походили на бойницы, чем на проемы для света. Они смотрели на улицу темными глазами, словно здание наблюдало за всем, что происходило вокруг.

Я подошел к массивной входной дубовой двери. Над ней висела вывеска, но она ничего не говорила о том, что происходило внутри. Это было место, где слова теряли смысл, а реальность становилась кошмаром.

Внутри вился лабиринт коридоров и комнат, каждая из которых имела свое назначение. Стены были окрашены в тусклые серые тона. Полы, выложенные холодным кафелем, звенели под ногами, создавая ощущение, что каждый шаг отзывается эхом в пустоте. Воздух был тяжелый, пропитанный запахом страха и отчаяния.