Сона Скофилд – Я лечила сердце чужими мужчинами (страница 11)

И это осознание было таким честным и таким грязным, что я даже не стала притворяться перед собой.

Я написала:

«Хорошо. Во сколько?»

Отправила.

И в ту же секунду почувствовала не облегчение.

А первый укол той зависимости, которая потом еще долго будет называться у меня не по имени, а красивее:

новая жизнь,

отвлечение,

движение дальше,

женское восстановление.

Хотя на самом деле все было проще и страшнее.

Я просто не могла вынести пустоту.

И решила заткнуть ее первым живым голосом, который согласился прийти.

Глава 4. Первый мужчина после него

Я начала собираться за час до встречи.

Не потому, что хотела произвести впечатление.

Потому что боялась передумать.

Если бы у меня было больше времени на размышления, я бы, скорее всего, написала Максиму что-то вежливое и трусливое: извини, не получится, завал на работе, плохо себя чувствую, давай как-нибудь потом. Женщины редко признаются даже себе, что иногда им страшно не свидание. Им страшно увидеть, как низко они опустились в собственных мотивах.

Я ведь шла не знакомиться.

Не влюбляться.

Не узнавать человека.

Я шла проверять, жива ли еще та часть меня, которую можно захотеть.

Эта цель была настолько голой и постыдной, что я даже мысленно прикрывала ее словами поприличнее:

просто кофе,

просто выйти,

просто отвлечься.

Но тело правду знает лучше.

Оно выдало меня сразу: дрожащими пальцами, слишком долгим выбором одежды, той самой внутренней тошнотой, которая появляется не от страха перед мужчиной, а от страха перед собой новой.

Я стояла перед шкафом и понимала, что каждая вещь теперь что-то значит. Слишком нарядно – будто я голодная до внимания. Слишком просто – будто пришла из жалости к себе. Черное платье отмела сразу: в нем было слишком много намерения. Светлый свитер – слишком много домашней уязвимости. В итоге выбрала темно-серую водолазку, длинное пальто и прямые джинсы. Женщина, которая выглядит собранной. Не счастливой. Не легкой. Просто собранной.

С макияжем я тоже не могла остановиться вовремя. Стерла первую помаду – слишком яркая. Вторую – слишком бледная. Оставила нейтральную, почти незаметную. Волосы распустила, потом собрала, потом снова распустила. В какой-то момент поймала себя на том, что смотрю на отражение с той же тревогой, с какой раньше ждала его взгляда.

Понравлюсь или нет.

Не Максиму.

Себе.

Хотя нет. Кому я вру.

И Максиму тоже.

Перед выходом я открыла телефон и машинально зашла в диалог с бывшим. Никаких новых сообщений. Последним по-прежнему висело мое униженное, злое, лишнее. Никакого ответа. Никакого интереса к тому, как я дышу, ем, сплю, живу после его ухода.

Я смотрела на экран и понимала: вот оно. Вот почему я сейчас крашу ресницы ради чужого мужчины. Не потому, что мне нужен новый. А потому, что старый уже не смотрит.

Максим написал за десять минут до встречи:

«Я буду у окна, в синем шарфе. Не спешите, если опаздываете»

Фраза была нормальной. Спокойной. Но меня в ней тронуло это «не спешите». Как будто он заранее допускал, что я могу быть не собранной, не идеальной, не легкой. Как будто оставлял место моему возможному срыву.

Я чуть не отменила встречу именно из-за этой мягкости.

С жесткими проще. Их не жалко обманывать.

На улицу я вышла как на чужую территорию. Воздух оказался слишком холодным, люди – слишком живыми, витрины – слишком яркими. Все вокруг раздражало своей нормальностью. Женщина в красном пальто смеялась в телефон. Мужчина нес огромный букет. Двое подростков ели что-то на ходу и толкались плечами. Мир продолжал быть населенным теми, у кого все еще есть сюжет, а я шла сквозь него как человек после ампутации, который делает вид, что походка не изменилась.

Кофейня находилась в двух кварталах. Я специально выбрала место недалеко от дома, чтобы в случае паники можно было сбежать быстро, красиво и навсегда. По дороге я успела трижды пожалеть, что согласилась, и дважды убедить себя, что все правильно. К двери подошла уже с тем выражением лица, которое женщины надевают, когда очень боятся показаться ранимыми: чуть холоднее, чем нужно. Чуть увереннее. Чуть выше подбородок.

Он действительно сидел у окна.

Синий шарф, светлая рубашка, темные волосы с легкой сединой на висках. Лицо оказалось лучше, чем на фотографиях. Не красивее – живее. Усталые, внимательные глаза. Не мальчик. Не хищник. Не человек, который пришел играть. И это меня почему-то разозлило.

Потому что в ту минуту мне не нужен был хороший мужчина.

Мне нужен был обезболивающий.

А хорошие мужчины требуют присутствия.

Он встал, когда увидел меня.

– Привет, – сказал мягко. – Я Максим.

– Привет.

Мы обменялись тем неловким полужестом, когда не знаешь, уместно ли касаться друг друга. В итоге не коснулись. И это тоже было правильно. От чужих рук я бы, наверное, дернулась.

– Я уже заказал себе, но вам взял паузу, – сказал он. – Не знал, что вы любите.

Я села напротив и сняла перчатки.

– Американо. Без сахара.

Он кивнул:

– Сейчас принесу.

Пока он шел к стойке, я огляделась. Небольшая кофейня. Светлое дерево. Чашки звякают. Кто-то работает за ноутбуком. Кто-то говорит слишком громко. Кто-то целуется у окна так, будто мира вокруг нет. Я увидела эту пару и сразу отвела взгляд. Мне было физически неприятно смотреть на людей, которые еще верят в безопасность близости.

Когда Максим вернулся, я поблагодарила его и взяла чашку обеими руками. Не потому, что замерзла. Так было легче спрятать дрожь.

– Рад, что вы все-таки пришли, – сказал он.

Я усмехнулась:

– Звучит так, будто вы правда сомневались.

– Сомневался, – честно ответил он. – У вас в сообщениях было настроение человека, который может исчезнуть в любой момент.

Я подняла на него глаза.