Сона Скофилд – Я лечила сердце чужими мужчинами (страница 12)

Слишком точное замечание.

– А вы зачем тогда позвали? – спросила я. – Из спортивного интереса?

– Нет. Мне показалось, вам тяжело.

Я почти рассмеялась. Не кокетливо. Почти зло.

– И вы решили спасти незнакомую женщину кофеином?

– Нет, – спокойно сказал он. – Просто иногда легче посидеть напротив живого человека, чем одной с собственными мыслями.

Я замолчала.

Потому что именно это мне и было нужно.

И потому что услышать это вслух оказалось почти стыдно.

Мы начали разговаривать. Сначала о нейтральном – работа, район, любимые места в городе, книги, путешествия, кофе, который везде называют хорошим, хотя он обычный. Разговор тек ровно, даже легко. Он умел спрашивать так, чтобы не допрашивать. Умел слушать, не торопясь вставить о себе. Умел шутить негромко, без самодовольства. И по всем человеческим параметрам это должен был быть удачный вечер.

Но внутри меня все время сидел второй разговор.

Параллельный.

Не с ним.

С собой.

Смотри, тебя слушают.

Смотри, на тебя смотрят с интересом.

Смотри, ты все еще можешь сидеть напротив мужчины, и он не жалеет об этом.

Смотри, ты не исчезла.

Каждый его вопрос, каждый внимательный взгляд, каждая пауза, которую он не заполнял собой, а оставлял мне, работали как капельница для моей подбитой самооценки. И я ненавидела себя за то, как жадно это впитываю.

– Вы все время будто где-то не здесь, – сказал он вдруг.

Я моргнула.

– В смысле?

– В таком, – он слегка улыбнулся, – что вы очень вежливо сидите напротив меня, но часть вас находится в комнате, где, возможно, недавно произошло что-то неприятное.

Я уставилась на него.

Вот так, оказывается, выглядит взрослая проницательность: без пафоса, без нажима, без дешевого «я чувствую твою боль». Просто точное попадание.

– Почему вы так решили? – спросила я тихо.

– Потому что я не первый год живу, – сказал он. – И потому что знаю этот взгляд.

– Какой?

– Когда человек пришел не на свидание. А передохнуть.

Я опустила глаза в чашку.

Кофе уже остывал. На поверхности дрожал тонкий темный круг, и мне почему-то захотелось плакать именно от этой мелочи.

Он не должен был так быстро меня прочитать. Мне хотелось хоть немного побыть просто женщиной из приложения, а не прозрачной травмой в пальто.

– Простите, – сказала я. – Наверное, я зря согласилась.

– За что простите?

– За то, что пришла в таком состоянии.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня спокойно, без жалости.

– А вы в каком должны были прийти? В праздничном?

Я слабо улыбнулась.

– Хотя бы в нормальном.

– Нормальных людей вообще мало. После тридцати особенно.

Это было сказано так сухо, что я все-таки рассмеялась. Первый настоящий смех за последние дни. Короткий, осторожный, но живой. И именно в эту секунду я почувствовала, как внутри что-то чуть отпускает.

Не сердце.

Сердце все еще лежало там, где меня бросили.

Но мышцы лица, плечи, дыхание – будто ослабили хватку.

Мы просидели почти полтора часа.

Я не рассказывала прямо про расставание, но сказала, что недавно закончились долгие отношения и я пока не очень понимаю, как существовать в новой реальности. Он не стал лезть с расспросами. Только кивнул и сказал:

– Тогда вы большая молодец, что вообще вышли.

Я едва не вздрогнула от этого «молодец».

После сильной боли любая мягкость воспринимается как прикосновение к синяку: вроде не больно, а внутри все равно сжимается.

Когда мы вышли на улицу, уже темнело. Воздух стал еще холоднее, и я сразу закуталась в пальто. Он предложил пройтись немного. Я согласилась, хотя понимала: чем дольше этот вечер, тем выше шанс, что я начну принимать облегчение за интерес.

Мы шли медленно, почти на расстоянии вытянутой руки. Он рассказывал что-то про работу, про дочь своей сестры, которая называет всех мужчин старше тридцати «уставшими дядями», про город, который зимой становится особенно честным. Я слушала и параллельно ловила себя на том, что мне нравится его голос. Не как женщины мужчине. Как человеку после шума нравится ровный фон.

Это было опасно.

Потому что раненым очень легко перепутать безопасность с притяжением.

У витрины пекарни он остановился и посмотрел на меня:

– Я не буду делать вид, что не вижу очевидного. Вам сейчас не до меня. И это нормально.

Я застыла.

Меньше всего я ожидала от первого мужчины после него такой прямоты.

– Тогда зачем вы это говорите? – спросила я.

– Чтобы вам не пришлось изображать интерес, если его нет.

Вот тут мне стало по-настоящему неловко.

Потому что он попал в самую грязную правду вечера: я действительно изображала. Не фальшиво, не злонамеренно. Но я пришла взять, а не дать. Взять внимание. Взять тепло. Взять доказательство собственной живости. А он, кажется, сразу понял правила этой игры и не стал делать вид, что играет в романтику.

– Спасибо, – сказала я тихо.

– За что?

– За то, что не усложняете.

Он чуть улыбнулся.