Сона Скофилд – Последняя жена Черного крыла (страница 2)

В зеркале наконец появилось отражение. Не ее лицо — множество лиц. Женщины в венцах и без венцов, в богатых платьях и простых сорочках, юные, взрослые, измученные, гордые, испуганные.

Они стояли за ее плечом там, где в настоящем зале никого не было. Их губы двигались беззвучно. Она не слышала слов, но понимала: все они когда-то стояли здесь.

Все держали этот нож. Все думали, что их хотя бы запомнят. «Не отдавай», — сказали они без голоса.

Женщина уже не могла говорить. Но имя, произнесенное ею, не исчезло. Оно ушло в шпильку, в кровь, в маленький знак под строкой, в тонкую трещину между законом рода и тем, что старше любого закона.

Черное крыло раскрылось над ней. Не крыло дракона, не тень птицы, а огромная пустота, похожая на ночь, у которой есть воля. Оно накрыло зал.

Чаши с солью погасли. Люди застыли. Архивариус все еще читала, но ее голос теперь звучал издалека, будто из-под воды.

Женщина почувствовала, как ее имя вырывают из мира. Сначала его забыл слуга у двери. Потом архивариус, которая составляла договор.

Потом кучер, привезший ее в замок. Потом сестра в далеком доме вздрогнула во сне и заплакала, не понимая почему. Потом муж, стоявший на коленях у края круга, поднял на нее глаза — и в этих глазах погасло узнавание.

Это было хуже смерти. Смерть оставляет тело, могилу, дату, слезы, иногда ненависть. Забвение не оставляет ничего.

Только место, куда никто больше не смотрит. Перед тем как исчезнуть, женщина успела увидеть, как родовая книга меняется. Ее брачное имя поблекло, будто чернила высосали из бумаги.

Строка стала пустой. Муж нахмурился, глядя на страницу, и спросил:

— Почему мы здесь? Старшая архивариус закрыла книгу. Ее руки дрожали, но голос снова стал ровным.

— Был малый сбой родовой печати, милорд. Все устранено.

— Жена? — спросил он после короткой паузы. Архивариус склонила голову.

— У вас нет жены, милорд. Брачный договор не вступил в силу. Он молчал так долго, что в этой тишине почти могло родиться сомнение. Почти. Потом поднялся, провел ладонью по лицу и отвернулся от круга.

— Тогда уберите зал. Люди разошлись быстро. Никто не оглянулся.

Слуги вынесли чаши. Архивариусы унесли книгу. Муж покинул башню последним.

У двери он вдруг остановился и посмотрел на пол, туда, где на черном мраморе лежала серебряная шпилька. Он наклонился, поднял ее и долго держал в пальцах, будто пытался вспомнить, почему эта простая вещь кажется ему важной.

— Милорд? — осторожно позвала архивариус. Он сжал шпильку в ладони.

— Выбросить? Архивариус протянула руку.

— Лучше передать в архив. Все, что остается после сбоя, должно храниться там. Он не отдал сразу.

В его лице дрогнуло что-то живое, упрямое и обреченное. Но память уже была изъедена черной кровью рода. Ему не за что было держаться. Он положил шпильку на край родовой книги.

— Делайте как положено. Наутро в Черном крыле никто не помнил свадьбы. В главной зале убрали черные ткани.

В кухне сварили обычную похлебку. В конюшне седлали лошадей для посыльных. Архивариус вписала в учет расходов соль, ткань, работу слуг и замену треснувшего зеркала.

В графе «назначение обряда» она поставила короткую пометку: «очищение печати». В родовой книге между двумя поколениями осталась пустая строка. Ее не видели те, кто не знал, куда смотреть.

На бумаге не было имени, но под строкой, едва заметный, темнел маленький знак: раскрытый глаз внутри крыла. Серебряную шпильку убрали в архивную шкатулку без описи. Там она пролежала много лет, среди сломанных печатей, чужих писем, засохших брачных лент и вещей, хозяек которых никто не мог назвать.

Иногда по ночам хрусталь на ее конце мутно светился, словно внутри него все еще теплилась капля неотданного имени. И каждый раз, когда в доме Черного крыла рождался новый наследник, где-то под северной башней просыпался женский шепот. Его никто не слышал.

Род давно научился не слышать то, что сам похоронил. Но память не умирала. Она ждала женщину, которую не сумеет проглотить Забвенная кровь. Ждала чужую душу. Ждала последнюю жену.

Глава 1. Чужое тело под черным покрывалом

Мирана проснулась от боли в горле. Не резкой, не свежей, а глубокой, будто всю ночь пыталась кричать и не смогла. Воздух был холодным, пах камнем, горькими травами и чем-то металлическим.

Она лежала на спине, под тяжелым одеялом, и первое, что увидела, — черное покрывало над лицом. Ткань свисала с высокого полога кровати, темная, плотная, расшитая мелкими крыльями. Крылья казались живыми: при каждом ее вдохе они будто шевелились, раскрывались на полнитки и снова замирали. Она моргнула. Потолок был не ее. Кровать — не ее.

Руки на одеяле — тоже. Тонкие, белые, с длинными пальцами и синими жилками под кожей. На левом запястье темнел знак: не татуировка, не ожог, не браслет.

Черная метка уходила под кожу тонкими линиями, похожими на перья. Она охватывала руку ниже ладони, а в середине, там, где бился пульс, виднелся маленький раскрытый глаз. Мирана резко села.

Мир качнулся. Комната поплыла, распалась на темные углы, высокий камин, застывшее зеркало в серебряной раме, тяжелые шторы, за которыми едва светлело. В висках ударило.

Она схватилась за горло и замерла, потому что пальцы коснулись чужой кожи. Холодной. Нежной. Слишком тонкой.

— Проснулась, — произнес кто-то у окна. Мирана повернула голову. У стены стояла девушка в сером платье служанки.

Совсем юная или просто слишком худая — трудно было понять. Темные волосы заплетены в тугую косу, лицо бледное, глаза большие, внимательные. В руках она держала кувшин с водой.

Увидев, что Мирана смотрит на нее, девушка опустила взгляд и сделала шаг назад.

— Где я? — спросила Мирана. Точнее, попыталась спросить. Из горла вышел хрип. Не ее голос. Ниже, тише, с надломом, как у женщины после долгой болезни. Служанка вздрогнула так, будто услышала не вопрос, а треск стекла.

— В покоях леди Морвэн.

— Кто такая леди Морвэн? Девушка побледнела еще сильнее. Губы дрогнули, но ответа не последовало.

Мирана стиснула край одеяла. Пальцы слушались плохо, в теле была странная слабость, будто оно долго лежало без движения. Или будто из него что-то выкачали ночью, оставив только оболочку.

Она медленно огляделась. У камина стояла ширма. На кресле лежало черное платье, смятое, будто его снимали впопыхах.

На полу — оброненная лента, пустая чаша, несколько темных крупинок, похожих на соль. У двери — следы грязи от сапог. В комнате было слишком много чужого и ни одной вещи, за которую можно было бы зацепиться памятью.

Последнее, что она помнила, было совсем другим. Поздний вечер. Дорога после работы.

Мокрый асфальт. Свет фар. Чужой телефонный звонок в сумке. Резкий визг тормозов. Удар? Нет.

Кажется, даже не удар. Только белый свет, который разорвал мир на части. А потом — эта комната. Это тело. Это имя, которое не принадлежало ей.

— Подойди, — сказала Мирана служанке. Та не шелохнулась.

— Я не укушу. Девушка подняла глаза. В них было столько осторожного страха, что Мирана на миг забыла о собственной панике.

— Мне велели не тревожить вас, госпожа.

— Ты меня не тревожишь. Ты единственный человек в комнате, который может сказать, что происходит. Служанка медленно подошла и поставила кувшин на столик у кровати.

Ее движения были бесшумными. Слишком бесшумными, как у того, кто привык жить так, чтобы не привлекать внимания.

— Как тебя зовут? Девушка раскрыла рот. Ни звука.

Она сразу опустила голову, коснулась пальцами горла и покачала головой. Немая. Мирана задержала взгляд на ее тонкой шее.

Там, под воротником серого платья, виднелась старая белая полоска — шрам или след ожога. Служанка заметила ее взгляд и поспешно прикрылась.

— Прости, — тихо сказала Мирана, хотя горло снова саднило. Девушка удивленно посмотрела на нее. Странно. Слово «прости» здесь, похоже, было нечастым гостем.

— Ты умеешь писать? Служанка кивнула после паузы.

— Тогда найди бумагу. Девушка колебалась, потом подошла к секретеру, достала лист и тонкий угольный карандаш. Подала Миране, но не в руки, а положила на край одеяла, будто боялась коснуться.

Мирана взяла карандаш. Пальцы дрожали. Она написала первое, что пришло в голову: «Как меня зовут?»

Служанка посмотрела на строку. Потом на нее. Потом снова на строку.

Ответ она писала долго, аккуратно, словно каждая буква могла стать уликой. «Мирана Морвэн. До брака — Сольвей».

Мирана. Имя ударило не болью, а пустотой. Внутри ничего не откликнулось.

Ни узнавания, ни сопротивления. Просто чужой звук, который теперь, похоже, должен был стать ее кожей. Она написала следующий вопрос: «Что было ночью?»

Служанка замерла. Слишком резко. За дверью послышались шаги.

Твердые, размеренные. Не суета слуг — шаги человека, который не просит дороги, потому что везде имеет право пройти первым. Служанка выхватила лист у Мираны, сжала в кулаке и сунула за пазуху.