Сона Скофилд – Попаданка в тело жены дракона-тирана (страница 11)

Вот он. Самый опасный.

Не нападает. Уточняет.

Не оскорбляет. Ставит под сомнение источник моей информации, а значит, и меня саму.

— Никто не внушал, — ответила я. — Достаточно уметь слушать, когда при тебе слишком часто говорят о твоем благе и слишком редко о твоей воле.

Впервые за все утро я увидела, как в глазах Кассена мелькнул настоящий интерес.

Император заговорил только теперь.

— Совет будет вестись при моей жене, — произнес он. — И все, что касается южных земель, будет обсуждаться открыто.

Слишком ровно. Слишком спокойно. Но я уже понимала: это не уступка мне. Это расстановка. Он выбрал сторону внутри совета, не называя этого вслух.

Седой советник склонил голову.

— Как пожелаете, ваше величество.

Но произнес так, будто на самом деле хотел сказать: вы пожалеете.

Я посмотрела на карту южных земель и вдруг поняла, что сегодня бой будет не только за подпись.

Они будут проверять меня. На память. На выдержку. На способность говорить. На страх.

И во дворце уже слишком быстро объяснили мне главное:

опасно здесь не неповиновение.

Опасно здесь лишнее воспоминание.

Лишний вопрос.

Лишняя связка между людьми, комнатами и поддельной заботой.

Лишняя женщина, которая вдруг перестала благодарно пить то, что ей подносят.

Именно поэтому я уже знала: сегодняшний совет не закончится бумагами.

Он закончится тем, что кто-то из них поймет, насколько много я успела заметить раньше, чем они успели меня усыпить обратно.

Глава 5. Я поняла, что прежнюю хозяйку этого тела боялись не как женщину, а как носительницу власти

Совет начался с земли. Как и бывает в домах, где самые опасные вещи прячут под скучными словами вроде «перераспределение», «временное управление» и «стабилизация юга». На длинный стол легли свитки, карты, печати, доклады о сборах и поставках. Мужчины заговорили голосами, которыми обычно усыпляют женщин, детей и тех, кого хотят сначала утомить, а потом заставить подписать нужное. Если бы я действительно была полубольной, испуганной женой, очнувшейся после ночного срыва, через полчаса их размеренные фразы превратились бы в вязкий шум, где уже невозможно отличить смысл от намерения.

Но мне мешала не усталость. Мне мешало другое — слишком ясное ощущение, что сейчас при мне спорят не только о южных землях. Обо мне. О том, как далеко им еще удастся держать меня в роли молчаливой печати.

Лорд Кассен говорил первым долго. Чересчур долго. О торговых путях, о нестабильности южных гарнизонов, о временном регентстве, которое позволит «снять лишнюю нагрузку с императорской семьи в сложный период». Именно эта фраза и была главным ядом. Не земли. Не налоги. «Сложный период императорской семьи». Значит, мое состояние уже официально превращали в аргумент управления.

— Уточните, — сказала я, когда он сделал паузу. — Под «лишней нагрузкой» вы имеете в виду меня или земли?

Несколько мужчин явно не ожидали, что я вмешаюсь так рано. Седой советник с рубиновым перстнем тяжело моргнул. Серана у стены даже не шевельнулась, но я заметила: она слишком внимательно следит не за Кассеном, а за мной.

— Ваше величество, — произнес Кассен мягко, — я имею в виду состояние трона в целом. У двора был непростой сезон.

— Прекрасный оборот, — сказала я. — Он особенно хорош тем, что в нем можно спрятать все, что угодно. Мою болезнь, мое влияние, мое право подписи и даже то, что вам удобнее видеть меня слабой, чем заинтересованной.

Тишина продлилась ровно столько, сколько нужно, чтобы все в зале поняли: я не собираюсь устать первой.

Император молчал. Но не отстранялся. И этого было достаточно, чтобы никто не смел оборвать меня напрямую.

— Никто не ставит под сомнение ваше право, — сказал седой советник наконец.

— Тогда зачем вы с утра пытались обсуждать передачу земель в момент, когда, по словам лекаря, мне вообще не следовало бы присутствовать на совете? — спросила я.

Серана чуть заметно напряглась. Ортен опустил глаза. Попала. Сразу в двоих.

— Императрица устала после тяжелой ночи, — мягко вмешалась Серана. — И потому, возможно, слышит в хозяйственных формулировках личную угрозу.

Вот оно.

Первый красивый удар.

Не «она безумна». Нет. Слишком рано. Слишком грубо. Сначала — «устала», «слышит личную угрозу», «тяжелая ночь». Еще немного, и меня уже можно будет отодвинуть от разговора как женщину, которой стоит отдохнуть, а не принимать решения.

Я медленно повернула к ней голову.

— Леди Серана, — сказала я спокойно. — Вы удивительно много знаете о том, как я себя чувствую. Даже больше, чем я сама. Это забота или привычка говорить за меня?

В зале кто-то кашлянул. Один из молодых лордов резко уставился в карту, будто там внезапно появились ответы на все семейные проблемы империи.

Серана выдержала удар.

— Это наблюдение.

— Тогда наблюдайте внимательнее. Сегодня я не настолько слаба, чтобы позволить вам переводить разговор с моего права на мою якобы усталость.

Теперь она уже не могла ответить мягкой улыбкой. Пришлось молчать.

Император впервые за весь совет чуть повернул голову ко мне. Не с раздражением. С чем-то похожим на настороженное признание того, что я бью не туда, где удобно, а туда, где больно.

Лорд Кассен снова заговорил, но уже иначе.

— Допустим, — произнес он, — что императрица желает сохранить за собой все полномочия. Тогда нам нужен ясный ответ: готова ли она брать на себя ответственность за южные земли лично?

Вот теперь дошли до сути.

Не просто подпись.

Ответственность.

То есть если я соглашусь — меня потом же и обвинят в любом провале. Если откажусь — скажут, что сама признала свою неспособность. Красиво. Очень красиво.

— А до этого момента кто ими управлял? — спросила я.

— Император и назначенные наместники, — ответил Кассен.

— И что же, до моего вмешательства все было блестяще?

Он промолчал долю секунды. Ровно ту, которая выдает правду лучше любой бумаги.

— Южный вопрос осложнился.

— Каким чудесным образом это всегда происходит именно тогда, когда женщину у трона нужно сделать либо полезной подписью, либо удобной виноватой.

Теперь в зале стало по-настоящему холодно.

Потому что я сказала вслух то, о чем большинство, возможно, догадывались, но не позволяли себе формулировать.

Я перевела взгляд на императора.

— Вы знали?

Он ответил не сразу.

— Да.

— И почему молчали?