Сона Скофилд – Обрела счастье после измены (страница 9)

И, может быть, именно поэтому впервые за долгое время почувствовала себя живой.

Весь день я ждала вечера.

Не как жертва ждёт палача и не как жена ждёт мужа после ссоры. Скорее как человек ждёт экзамена, на котором решится не любовь, а самоуважение.

К пяти часам я уже не могла сидеть на месте. Умылась, собрала волосы, надела простую серую водолазку и джинсы. Не ради него. Ради себя. Мне не хотелось встречать этот разговор расползшейся, заплаканной тенью. Не потому что надо быть красивой после измены. А потому что я слишком долго появлялась перед ним в том виде, в каком ему было удобно меня воспринимать – домашней, привычной, безопасной.

Сегодня я не хотела быть безопасной.

Вика вернулась без десяти шесть, быстро всё поняла по моему лицу и, даже не разуваясь толком, спросила:

– Он едет?

– Да.

– Отлично. Я дома.

– Вика, не надо вмешиваться.

– Я и не собираюсь. Просто хочу, чтобы ты помнила: если что, ты не одна.

Я кивнула.

В шесть двадцать он позвонил в дверь.

Сердце у меня ударило так сильно, что на секунду потемнело в глазах. Но я всё равно пошла открывать сама.

Игорь стоял на пороге в тёмном пальто, с тем же лицом, с каким ездил на работу, покупал продукты, приходил на семейные ужины. Обычное лицо обычного мужчины. И именно это было чудовищно. Предательство редко приходит с лицом злодея. Чаще всего у него вполне знакомые глаза.

Он шагнул внутрь, посмотрел на меня, на Вику в коридоре, заметно напрягся.

– Привет.

– Нет, – сказала я.

Он моргнул.

– Что – нет?

– Не “привет”. Не делай вид, что пришёл на обычный разговор.

Он медленно снял пальто.

– Хорошо. Тогда давай без формальностей.

– Давай.

Вика молча ушла на кухню, оставив нас в комнате. Но её присутствие за стеной было как опора, которую он тоже чувствовал.

Игорь сел в кресло. Я осталась стоять.

– Сядь, – сказал он.

– Я постою.

Он сжал челюсть.

– Ладно. Я приехал не ругаться.

– А зачем?

– Чтобы ты немного пришла в себя, и мы могли поговорить как взрослые люди.

Я даже не улыбнулась.

– Ты правда до сих пор не понимаешь, как мерзко звучит это после того, что я прочитала?

– Аня, я уже сказал: переписка вырвана из контекста.

– Нет, Игорь. Перестань. Не смей оскорблять меня ещё и этим. Я не идиотка.

Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел прямо.

– Да, у меня была связь на стороне.

Связь на стороне.

Даже здесь он выбрал формулировку, в которой нет тела, лжи, постели, чужих пальцев на его коже. Просто “связь”. Как будто речь о дополнительной работе или ошибке в отчёте.

– Измена, – поправила я.

– Пусть так.

– Не “пусть так”. Так и есть.

Он резко выдохнул.

– Хорошо. Измена. Ты этого добивалась?

– Я добивалась? – тихо переспросила я.

– Не передёргивай. Я имею в виду – ты хотела, чтобы я это произнёс? Я произнёс. Дальше что?

Дальше что.

Вот она, настоящая суть. Не раскаяние. Не боль. А раздражение от того, что приходится проговаривать неприятные слова.

Я подошла ближе.

– Дальше ты слушаешь меня. Один раз. Очень внимательно.

Он откинулся на спинку кресла, словно давая разрешение. И это последнее его движение вдруг что-то окончательно выключило во мне. Последнюю привычку подстраиваться. Последний страх показаться слишком резкой.

– Я больше не хочу быть хорошей, – сказала я.

Он нахмурился.

– Что?

– Всё время хорошей. Понимающей. Взрослой. Удобной. Я не хочу больше объяснять твоё предательство кризисом, усталостью, сложностями, отсутствием страсти, моими ошибками или чем бы то ни было ещё. Ты изменил мне потому, что решил, что можешь. Вот и всё.

– Всё не так просто.

– Нет. Именно так просто.

– Ты тоже виновата в том, что между нами произошло.

Я смотрела на него и удивлялась тому, как быстро проходит любовь, когда человек начинает произносить самые подлые вещи спокойным голосом.

– Нет, – сказала я. – Я могу быть виновата в неидеальном браке. В усталости. В замкнутости. В том, что между нами что-то давно испортилось. Но не в твоей измене. За это отвечаешь только ты.

– Ты стала холодной.

– Тогда надо было уходить. Разговаривать. Разводиться. Но не ложиться в постель с другой и писать ей, что я ничего не замечаю.

Он впервые дёрнулся по-настоящему.

– Опять ты за это цепляешься.