Сона Скофилд – Нелюбимая жена олигарха (страница 2)

— Тогда ищите кого-нибудь другого.

Я встала, но он остановил меня одной фразой:

— Вашей матери осталось слишком мало времени на то, чтобы вы могли позволить себе уйти сейчас из принципа.

Я замерла. Это был удар. Точный, холодный, без повышения голоса. Я медленно повернулась к нему и впервые посмотрела на него не как на чужого богатого мужчину, а как на опасность.

— Не смейте говорить о ней таким тоном.

— Тогда сядьте, Алина, и выслушайте меня до конца.

Не знаю, почему я села. Может быть, потому что он попал туда, где у меня не было защиты. Может быть, потому что я уже знала: все, что он сказал, чудовищно, но не ложно.

— Это будет официальный брак, — продолжил он. — Со всеми юридическими гарантиями. Вы получите финансовую защиту, лечение для матери, жилье, содержание и полную конфиденциальность. От вас требуется соблюдать правила, которые мы обсудим отдельно, и представлять этот союз в обществе как настоящий.

— Зачем это вам?

Несколько секунд он молчал. Потом ответил:

— Мне нужен брак. Не семья. Не любовь. Брак.

— Это ничего не объясняет.

— Большего вам знать не нужно.

И почему-то именно это прозвучало особенно мерзко. Не потому, что он скрывал детали. А потому, что заранее обозначал мне границу: ты будешь рядом, но не внутри. Тебя будут видеть, но не посвящать. Ты станешь частью конструкции, не имея права считать себя человеком, ради которого ее строили.

— А если я откажусь?

— Это ваше право.

Он сказал это очень спокойно. И именно поэтому я поняла, что никакого права тут нет. Есть только иллюзия выбора между двумя формами отчаяния.

Я думала о маме. О ее худых руках на белой простыне. О том, как она, даже задыхаясь после процедур, все равно пыталась улыбаться мне виновато, будто извинялась за то, что заболела не вовремя. О наших разговорах на кухне еще до болезни, когда она шутила, что у меня слишком хорошее сердце для этого мира. О том, как быстро хорошие сердца становятся товаром, когда жизнь прижимает их к стене.

— Почему вы уверены, что я соглашусь? — спросила я тихо.

— Потому что вы любите свою мать.

Я опустила глаза. Это было страшно — понимать, как легко он меня прочитал. Не мою душу. Не характер. Моё слабое место.

— А если я вас возненавижу?

— Это не входит в условия договора.

Я посмотрела на него и вдруг ясно поняла одну вещь: ему действительно все равно, что я буду чувствовать. Не потому, что он садист. А потому, что для него чувства не участвуют в сделке. Они где-то ниже. Как шум за окном. Как погода в день подписания контракта.

— На какой срок?

— Не меньше года. Дальше — по обстоятельствам.

— И вы думаете, я просто скажу да?

— Нет, — ответил он. — Я думаю, вы скажете да после того, как перестанете тратить силы на возмущение и начнете мыслить practically.

Я даже задохнулась от наглости этой оговорки на английском, сказанной как нечто естественное. Но спорить было уже не о чем. Я видела перед собой не мужчину, которого можно переубедить, а систему. Хорошо одетую, спокойную, дорогую систему, которая привыкла получать нужный результат.

— Мне нужно подумать.

— У вас есть ночь.

— А если мне нужно больше?

— У вашей матери нет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Потом подошел к столу, взял папку и положил передо мной. Внутри были бумаги, контакты, какой-то договор и визитка. Черная, тяжелая, с простыми буквами: Максим Ардов.

— Завтра в десять утра вас привезут ко мне в офис. Если вы приедете, я восприму это как согласие. Если нет, разговор считается закрытым.

Я тоже поднялась. Меня трясло. Не внешне — глубоко внутри. Как трясет дом, когда снаружи еще тихо, а фундамент уже пошел трещинами.

— Вы даже не спросили, люблю ли я кого-то. Не собираюсь ли замуж. Не хочу ли детей. Не хочу ли нормальной жизни.

— Если бы у вас была возможность выбирать нормальную жизнь, вы бы сейчас здесь не стояли.

Я вышла из комнаты, не попрощавшись. Коридор клиники встретил меня тем же холодным светом, но я уже была другой. До этого разговора у меня была беда. После него у меня появилась цена.

Я долго стояла у окна, сжимая в руках черную визитку, и чувствовала, как внутри поднимается тошнота. Не от него даже. От собственной реальности. От того, что я всерьез думала об этом. Что какая-то часть меня уже не возмущалась, а считала. Лечение. Сроки. Лекарства. Реабилитация. Шансы. Сколько еще маме нужно. Сколько у меня нет. Сколько он может закрыть одним движением руки.

Когда я вошла в палату, мама уже не спала. Она лежала слишком бледная, с усталыми глазами, и все равно попыталась мне улыбнуться.

— Ты где была?

— Разговаривала.

— С врачом?

Я села рядом и взяла ее за руку. Ее кожа стала тонкой, почти невесомой. Мне всегда казалось, что матери должны пахнуть домом, едой, шарфом, которым они укрывают тебя в детстве. А сейчас от нее пахло лекарствами и больницей, и от этого мне хотелось кричать.

— Мам, — сказала я, и голос у меня дрогнул, — если бы у тебя был шанс все изменить одним неправильным решением… ты бы его взяла?

Она смотрела на меня слишком долго. Наверное, почувствовала, что вопрос не абстрактный.

— Смотря что пришлось бы потерять.

Я сжала ее пальцы крепче.

— А если терять уже почти нечего?

Она нахмурилась, но не успела ответить. В палату вошла медсестра, и разговор оборвался. А потом мама устала, закрыла глаза, и я осталась сидеть рядом в тишине, где каждый звук аппаратов казался обратным отсчетом.

Ночью я почти не спала. Смотрела в потолок съемной квартиры, считала трещины, вспоминала лицо Ардова и ненавидела себя за то, что не могу сразу выбросить его предложение из головы. Но беда в том, что грязные решения приходят в жизнь не тогда, когда ты сильная и защищенная. Они приходят тогда, когда ты измотана, напугана и стоишь у края.

Под утро я встала, подошла к зеркалу и долго смотрела на свое отражение. Ничего особенного. Никакой роковой красоты. Просто женщина с уставшими глазами, сжатым ртом и лицом, на котором еще держится остаток достоинства. И именно этот остаток мне предстояло продать дороже всего.

В десять утра за мной действительно приехала машина.

Черная. Тихая. С водителем, который даже не спросил, готова ли я.

Я закрыла дверь квартиры, постояла секунду на лестничной площадке и вдруг отчетливо поняла: если сейчас сяду в эту машину, назад уже не вернусь прежней.

Я села.

Наверное, именно так и становятся женами олигархов. Не в день красивого предложения. Не в день свадьбы. А в день, когда понимают, что выбора больше нет.

Глава 2. В его доме меня встретили так, будто все заранее знали: любимой я здесь не стану

Особняк Ардова стоял за высокими воротами так, будто не был домом вообще. Скорее территорией, куда пускают не людей, а допущенных. Машина медленно свернула с дороги, и я увидела длинную аллею, ровный гравий, темные ели, стекло, камень и ту дорогую тишину, которая бывает только у очень богатых. В ней не слышно жизни. Только порядок, деньги и чужая власть.

Я всю дорогу думала, что должна чувствовать страх, но вместо него во мне было какое-то тупое оцепенение. Когда боль становится слишком большой, она перестает метаться внутри и просто ложится тяжелым камнем. Я сидела на заднем сиденье, смотрела в окно и пыталась понять, в какой момент моя жизнь успела докатиться до того, что меня везут в дом мужчины, за которого я собираюсь выйти не потому, что люблю, а потому, что моей матери нужны деньги, которых у меня нет.

Водитель открыл мне дверь так бесшумно, будто здесь даже механизмы не имели права издавать лишние звуки. Я вышла и на секунду подняла голову. Дом был огромным, но не кричащим. Никаких золотых колонн, дешевой роскоши и показного безвкусия. Все было хуже — сдержанно, холодно и безупречно. Такой дом не пытается впечатлить. Он заранее знает, что впечатление уже произведено.

Дверь открыл мужчина лет пятидесяти в темном костюме. Не охранник. Не дворецкий в театральном смысле. Просто человек, который много лет служит в таком доме и уже сам стал его частью.

— Доброе утро, Алина Сергеевна, — произнес он ровно.

Я даже не сразу поняла, что он обращается ко мне. Меня давно никто не называл по имени-отчеству с таким холодным уважением, в котором не было ни тепла, ни участия, ни любопытства. Только форма.