Сона Скофилд – Меня сломал муж, но собрал другой (страница 4)

– Простите. Просто день тяжелый.

– Тогда вам не обязательно его здесь доживать героически.

Я подняла взгляд.

– В смысле?

– В прямом. Иногда можно уехать раньше. Мир не рушится.

Я хотела сказать, что в моем мире так не бывает. Что уехать раньше – значит потом выслушать недовольство, холод, сарказм, два дня молчания или что-нибудь хуже: подчеркнуто вежливое напоминание, как я подставила мужа перед нужными людьми. Но я промолчала.

Андрей посмотрел на меня внимательнее, и мне вдруг стало не по себе – не от страха, а от ощущения, что он заметил лишнее. Ту самую трещину, которую я так долго прятала даже от себя.

– Извините, если лезу не в свое дело, – спокойно сказал он. – Просто вы выглядите очень уставшей. Не в обычном смысле.

Я сжала пальцы на ножке бокала.

– А есть обычный?

– Есть. Когда человек хочет спать. И есть другой. Когда человек слишком долго держится.

Я ничего не ответила.

Внутри будто что-то откликнулось. Не словами. Просто болезненным узнаванием.

Спасло меня от ответа появление Марины. Она распахнула дверь лоджии слишком широко, и теплый воздух из гостиной тут же смешался с холодом.

– О, вы тут! А мы вас потеряли. Лена, идем, сейчас будем садиться за стол. Андрей, не прячьтесь, без вас опять будет скучно.

Он чуть кивнул мне, давая понять, что разговор закончен и ничего не требует продолжения. И это тоже было странно приятным – отсутствие нажима.

За столом меня посадили между Оксаной и Артемом. Напротив – Марина, справа от нее Кравцов, дальше еще какие-то люди, чьи имена я мгновенно забыла. Шум усилился. Все говорили одновременно. Подавали салаты, рыбу, мясо, вино. Я почти не чувствовала вкуса еды.

Артем, наоборот, оживился. Он рассказывал историю из офиса, очень точно воспроизводя чьи-то интонации, и все смеялись. Он умел быть обаятельным. Умел собирать внимание. Умел казаться человеком, рядом с которым спокойно и надежно. Я смотрела на него и думала, что если бы встретила его сегодня впервые, влюбилась бы снова. А потом, возможно, снова бы медленно исчезла.

– Лена, а ты чего молчишь? – спросила Марина. – У тебя же всегда был такой тонкий юмор.

Был.

Слово ударило неожиданно. Не потому что Марина хотела задеть. Она сказала это легко, почти между прочим. Но я вдруг поняла: люди действительно помнят меня другой. Значит, та женщина не выдумка. Она существовала.

– Я просто слушаю, – сказала я.

– Это на нее не похоже, – усмехнулся Артем и, не глядя на меня, добавил: – Но с возрастом люди, видимо, успокаиваются.

За столом коротко засмеялись.

С возрастом.

Успокаиваются.

Так он называл мое угасание. Будто я не сломалась рядом с ним, а просто естественно потускнела, как любая вещь со временем.

Оксана тут же подхватила тему:

– Это точно. Я тоже раньше была огонь, а сейчас мечтаю, чтобы все просто от меня отстали на день.

– Ну тебе хотя бы есть с чего уставать, – сказал кто-то. – Трое детей все-таки.

– А Лене? – хмыкнул Артем. – У нее идеальный режим: дома, в тишине, сама себе хозяйка. Но устает почему-то не меньше шахтера.

Он сказал это легко. С улыбкой. Так, будто шутка. И снова все слегка рассмеялись – вежливо, не зло, по инерции.

Я почувствовала, как кровь ударила в лицо.

Вот оно.

Вот как это работает.

Не оскорбление в лоб. Не крик. Не грубость, после которой можно встать и уйти. Нет. Легкая шутка. Колкость, обернутая в юмор. Достаточно тонкая, чтобы окружающие не сочли это жестокостью. И достаточно точная, чтобы ты внутри сжалась в точку.

– Артем, – тихо сказала я.

Но он уже продолжал, обращаясь к Кравцову:

– Я ей говорю: выйди хотя бы в офис иногда, развейся. Нет, у нее свои сложные процессы.

Сложные процессы.

Я смотрела на белую тарелку перед собой и вдруг поняла, что еще секунда – и я или расплачусь прямо здесь, или действительно встану и уйду. Не красиво, не выдержанно, а по-настоящему.

– Извините, – сказала я, поднимаясь.

– Ты куда? – раздраженно бросил Артем сквозь зубы.

– В туалет.

Я вышла слишком быстро, чувствуя на себе чей-то короткий взгляд. Кажется, Андрея. Но не обернулась.

В ванной было тихо, стерильно и пахло дорогим мылом. Я закрыла дверь, включила холодную воду и уперлась руками в мраморную столешницу. Сердце билось так сильно, что в ушах звенело.

– Спокойно, – шепнула я своему отражению. – Спокойно.

Из зеркала на меня смотрела женщина с сухими губами и глазами, полными унижения. И больше всего на свете мне хотелось не вернуться за стол. Не продолжать этот вечер. Не делать вид. Не быть «нормальной».

Я вспомнила слова Андрея: иногда можно уехать раньше. Мир не рушится.

Мой – рушился.

Потому что он был построен не на свободе, а на страхе.

Телефон завибрировал в сумке. Сообщение от Артема:

«Ты там надолго? Не устраивай цирк».

Я перечитала его дважды.

Не устраивай цирк.

Как всегда – даже моя боль для него была неудобством. Неловкостью. Плохим обслуживанием.

Я смотрела на экран и вдруг поняла: я ведь даже не могу заболеть по-человечески рядом с ним. Не могу устать, расстроиться, расплакаться, передумать, отказаться, выйти из роли. Любое проявление живого человека он воспринимает как сбой системы.

Я сунула телефон обратно в сумку, умылась, промокнула лицо салфеткой и вернулась за стол.

Когда я села, разговор уже ушел в другую тему. Кто-то рассказывал про инвестиции, Марина смеялась, Кравцов спорил. Артем даже не повернулся ко мне, только тихо сказал уголком рта:

– Соберись.

И это стало последней каплей.

Не потому, что фраза была страшной. А потому, что в ней уместилась вся моя жизнь последних лет. Соберись. Улыбнись. Не мешай. Не чувствуй. Не позорь. Не существуй отдельно от моего удобства.

Я сидела ровно, с прямой спиной, и вдруг услышала, как Марина спрашивает:

– Лена, а вы с Артемом давно вместе? Мне кажется, вы из тех пар, у которых все так стабильно, надежно.

Я перевела взгляд на нее, потом на Артема.