Сона Скофилд – Брак без любви. Жена по контракту (страница 10)
– Какой же?
– Уйдите из моей комнаты.
На этот раз он все-таки улыбнулся. Совсем коротко. Почти незаметно. Но от этого в его лице вдруг появилось что-то опасное. Не мягкость. Живое.
– Это был неплохой аргумент, – сказал он и вышел.
Дверь закрылась.
Я осталась стоять посреди комнаты, глядя в пустоту.
И только через несколько секунд поняла, что впервые вижу, как он улыбается.
Это разозлило меня куда сильнее, чем если бы он снова был холодным.
Столовая оказалась слишком большой для двоих.
Длинный темный стол, приглушенный свет, стеклянная стена с видом на вечерний город. Москва под нами сияла огнями так, будто все в этом мире было простым и красивым. Будто людям не приходилось продавать себя за чужие ошибки.
На столе уже стояли блюда. Ничего вычурного: запеченная рыба, овощи, хлеб, графин с водой. Я почему-то ожидала чего-то показательно роскошного, но нет. Все было сдержанно. Как и сам хозяин дома.
Воронцов сидел во главе стола и просматривал что-то в телефоне. Услышав мои шаги, отложил его.
– Садитесь.
– Вы всем так командуете, даже когда речь о хлебе и стуле?
– Нет. Иногда я еще хуже.
Я села напротив.
Несколько секунд мы молчали. Я взяла вилку только потому, что не хотела выглядеть слабой. Хотя кусок действительно не лез в горло.
– Завтра с утра к вашей матери приедет новый невролог, – сказал он так спокойно, будто говорил о погоде.
Я резко подняла голову.
– Что?
– Один из лучших в городе. Он посмотрит назначения, скорректирует схему лечения, если потребуется.
– Я же сказала: не надо лезть в мою жизнь глубже, чем уже влезли.
– Поздно.
– Вы невероятны.
– Это комплимент?
– Это предупреждение.
Он налил воды в мой бокал.
– Вы можете предупреждать меня сколько угодно. Но если я уже взял на себя обязательства, я их выполняю.
– Даже если вас об этом не просили?
– Особенно тогда, когда люди слишком горды, чтобы просить.
Я отложила вилку.
– Не надо делать вид, будто вы понимаете гордость. Вы покупаете людей, Андрей Викторович. Какая уж тут гордость.
Он не ответил сразу. Посмотрел на меня поверх бокала.
– Нет, Алина. Я покупаю только то, что продается.
Удар пришелся точно.
Щеки вспыхнули. Меня будто обожгло изнутри.
– Значит, я продаюсь?
– Вы спасаете семью.
– Красивое оправдание.
– Оно ваше, не мое.
Я встала так резко, что нож задел тарелку.
– Отлично. Тогда ужинайте один.
– Сядьте.
– Нет.
– Сядьте, – повторил он, уже жестче. – И не уходите, когда разговор становится неприятным.
– А вы не превращайте все в допрос.
– Это не допрос. Это попытка не лгать друг другу больше, чем уже придется.
Я замерла.
Он тоже встал.
Теперь нас разделял не стол, а всего несколько шагов. И это оказалось куда хуже. На расстоянии он был слишком живым, слишком реальным, слишком мужчиной – не журнальной обложкой, не фамилией, не источником проблем, а человеком, рядом с которым тело почему-то начинало реагировать отдельно от разума.
Меня это взбесило.
– Знаете, что самое отвратительное? – тихо сказала я. – Вы ведь правда считаете себя честным.
– В чем-то – да.
– Вы принуждаете женщину к браку и называете это честностью.
– Я предложил сделку. Вы согласились.
– У меня не было выбора.
– У людей почти никогда нет идеального выбора. Только степень боли.
Я смотрела на него и понимала, что спорю не с мужчиной, а со стеной. С очень умной, очень холодной стеной, которая почему-то иногда смотрит так, будто внутри у нее тоже что-то когда-то сломалось.
– Я не буду вам благодарна, – сказала я.
– Я и не жду.
– Не буду милой.
– Это уже очевидно.
– И послушной тоже.
Он чуть склонил голову.
– Посмотрим.