Соломин Сергей – Под стеклянным колпаком(Избранные сочинения. Т. I) (страница 3)
Глава IV
Безумный пассажир
Плавание до столицы Аргентинской республики прошло при сравнительно тихой погоде и пароходы не теряли друг друга из виду. В Буэнос-Айресе простояли с неделю. Судя по огромным запасам угля и провианта, предстояло продолжительное путешествие без захода в порты.
Стефенс, по обыкновению, выходил из себя и жаловался Купферу, грозя отказаться.
— Выброшу на пристань их проклятый груз и вернусь в Бостон. Терпеть не могу таинственных приключений.
Но немец флегматично отвечал: «Хорошо платят», и Стефенсу оставалось только соглашаться.
Перед отплытием, как и в Бостоне, Форстер побывал на «Буффало» и «Гризельде».
На этот раз он не вручил капитанам запечатанных пакетов, но достал из портфеля карту южного полушария и указал на красный крестик, которым было отмечено место высадки на берегу южно-полярного материка.
— Запишите долготу и широту.
— Но ведь там ничего нет! Ни порта, ни даже поселка!
— Да, берег пустынен, но удобен для высадки. Можно подойти совсем близко к земле: глубина огромная. Там есть каменная стенка, словно сооруженная искусственно. Вполне может заменить пристань.
— Но что же вы будете делать в этой ледяной пустыне? Если вы отправляетесь в экспедицию, необходимы собаки…
Форстер остановил Стефенса суровым, холодным взглядом.
— Мне кажется, милейший кэптэн, что вам до всего этого нет ровно никакого дела. Выполните свое обязательство, доставьте груз, и вы получите плату и премию. Если же и впредь желаете наживать хорошие деньги, то постарайтесь болтать поменьше. Ваш «Буффало» еще может нам пригодиться для новых доставок.
Стефенс, в предвидении будущих барышей, дал слово, что все останется в тайне.
Три парохода обогнули южную оконечность Америки, прошли Магелланов пролив и очутились в Тихом океане.
Здесь пришлось выдержать страшную бурю. Двое суток ревела стоголосая водяная бездна, воздух смешался с водой.
Бездна призывала бездну, и обе порождали чудовищ, несущих разрушение и смерть.
А на рев бури отвечал вой и плач пассажиров «Буффало» и «Гризельды». Всегда молчаливые, рабочие теперь обезумели от страха. Иные проклинали судьбу, отвратительными словами бранили Форстера и какую-то миллионершу. Другие молились на коленях, простирая руки к Богу, о котором многие давно забыли.
Вдруг до слуха капитана долетел дикий, нечеловеческий вопль, торопливый топот ног… Он оглянулся. На палубу выскочил один из пассажиров, огромного роста, заросший почти до самых глаз рыжей бородою. Рубашка была на нем вся в клочьях, ноги босые, в широко раскрытых серых глазах горел огонь безумия.
Следом высыпали остальные пассажиры. Они пытались схватить безумца, но тот проявил страшную силу и разметывал вокруг себя нападавших, испуская отчаянные вопли.
Быстро сбежав с вышки, Стефенс позвал матросов и велел окружить им несчастного. Рыжий великан немного успокоился, протянул руку, сжатую в кулак, угрожая кому-то невидимому, и из огромного рта, открывшегося, как темная пасть, полилась страстная речь на ломаном немецком языке. Стефенс знал по-немецки, но теперь едва улавливал смысл.
— Проклятые буржуи! Пусть не проживет тот и дня, кто поверит их лживым речам! Они сами купаются в золоте и от нечего делать бесятся с жиру! «Мы облагодетельствуем рабочих, мы устроим колонию на новых началах жизни, где не будет ни господ, ни рабов, ни богатых, ни бедных! Все будут равны». Не верьте обманщикам! Они оторвали нас от работы, от наших семей, они обморочили нас будущим счастьем, и мы, дураки, позволили везти себя, как стадо баранов. Куда везут нас? На верную гибель или на рабство! Там они будут господами, там нет государства, нет законов. Мы будем их покорными слугами, будем выполнять их глупую, безумную затею. Я не хочу быть жалким рабом, меня не купишь ни за какие деньги. Пустите меня!
Безумный пассажир длинными обезьяньими руками растолкал толпу, и, пока никто еще не успел догадаться, что он хочет сделать, бросился за борт.
Волнение было очень сильно, спасти его не удалось.
Смерть этого безумца произвела на всех тяжелое впечатление. Пассажиры мрачно переглядывались, говорили что-то друг другу вполголоса, послышалось даже восклицание: «А Франц, может быть, и прав?!»
Но ясная и тихая погода скоро сгладила воспоминание об ужасах, пережитых в эти три дня. Только Стефенс долго ломал голову над словами, вырвавшимися из уст безумца. «Какая колония? Неужели они хотят заселить полярный материк? Только сумасшедшему может прийти в голову такая мысль! Да и что там делать? В таком холоде невозможны ни земледелие, ни скотоводство. А зимой просто обратятся все в ледяные сосульки».
Впрочем, освежив мозги крепким морским грогом, Стефенс мудро решил: «А мне какое дело! Лишь бы деньги заплатили».
По мере приближения к полярному кругу становилось все холоднее, и не так уже грело солнце. Небесная лазурь побледнела. Казалось, быстро наступала осень. Но свежий воздух бодрил, и на трех пароходах ни в ком не замечалось уныния.
Форстер подъезжал на шлюпке к «Буффало» и «Гризельде», всходил по трапу, опускался в междупалубное пространство и долго говорил о чем-то с пассажирами. Экипажи пароходов туда не допускались, но Стефенс слышал, как размеренный голос Форстера заглушал восторженные крики рабочих.
Показалась на горизонте земля, и, когда пароходы к ней приблизились, перед глазами всех открылся суровый полярный пейзаж. Темные, почти черные скалы окружали естественную бухту, в которую суда прошли через узкий пролив.
Местами берег представлял высокую недоступную стену, гладко отполированную волнами. Местами стена понижалась, и край ее пугал воображение фантастическими изломами, башнями, зубцами, бойницами. С правой стороны бухты прямо в море опускалась ледяная река — глетчер…
Пароходы пристали вплотную к той низкой каменной стенке, о которой предупреждал Форстер.
Перекинули мостки.
Здесь неожиданно оказалось, что, вместе с пассажирами «Утопии», экспедиция располагала с лишком 250 рабочих. Разгрузка пошла с чрезвычайной быстротой. Паровые лебедки вытягивали из трюмов ящики и тюки и перекладывали их на особые платформы, катившиеся по наскоро проложенным рельсам. Пока одна часть рабочих заканчивала разгрузку, другая быстро построила навес на столбах из какого-то легкого материала. Очевидно, что все части навеса и выросшего рядом с ними дома для жилья были заготовлены заранее и входили в состав груза.
Когда трюмы «Буффало» и «Гризельды» опустели, Форстер уплатил капитанам обещанную сумму и выдал еще награду экипажу. Все были довольны, и, когда «Буффало» и «Гризельда» отправились домой, они салютовали оставшимся флагами и выстрелами из маленьких носовых пушек. «Утопия» им отвечала.
При выходе из бухты, Стефенс оглянулся в последний раз, и сердце его невольно сжало тоскливое чувство.
Перед громадой черных скал «Утопия» казалась такой маленькой, на берегу сиротливо белел новый домик и копошились люди-муравьи…
Все это произошло почти за два года до разговора в отдельном кабинете Воскобойникова, едва не лишившего себя жизни, и таинственного химика Иванова.
Глава V
Сашка Коваль
Воскобойников после неожиданно полученной помощи стал ходить к Иванову. Тот странный разговор пока не возобновлялся.
Иванов занимал большую квартиру, хотя жил одиноко, холостяком. Единственной прислугой у него был мрачного вида смуглый мужчина. Между хозяином и слугой Воскобойников подметил необычные отношения, почти товарищеские, но черный видимо боготворил химика и был ему предан всей душою.
На медной дощечке, прибитой к двери, значилось: «Комиссионное бюро по делам финансирования новых изобретений и технических предприятий».
Народу ходило много.
Часто являлись попрошайки. Наговорят всякой всячины о своих «работах», близящихся к концу, и, конечно, попросят денег на последние, решительные опыты.
Иванов отличался изумительным хладнокровием и расспрашивал подробно о семейном положении, о средствах к существованию. Затевал и совсем, по-видимому, неподходящие разговоры о современном социальном строе, о борьбе классов, о закрепощении труда… Словно выпытывал, словно хотел заглянуть в самое нутро посетителей.
«Уж не провокатор ли? — мелькнуло в запуганном, интеллигентском воображении Воскобойникова. — Что же он со мной ничего не говорит о колонии и миллиардах? Странно!»
И получив месячное жалованье вперед, чувствовал себя как-то неловко.
«Откуда эти деньги? Могу ли я их взять?»
Решил поговорить с Ивановым начистоту, но разгадка явилась сама собой.
Пришел посетитель, не похожий на других. Одет рабочим, в блузе, лицо энергичное, умное. Видно, много испытал в жизни, отметившей лицо суровыми складками. А начнет говорить — белоснежные зубы так и сверкают, и чудится, что он втайне насмехается и над другими, и над собственными словами.
Сел, небрежно развалился, задымил папиросой. Начал, словно нехотя, усталым голосом:
— Вы тут одному моему знакомому антимонию какую-то разводили. Понял, признаться, мало, а заинтересовался. Какой-то план справедливого человеческого общежития. Коммуна, что ли?
— Кто вы такой и зачем пришли? — сухо и резко спросил Иванов.
Воскобойников не узнал всегда ровного и спокойного химика.
— Кто я такой? Этого одним словом не скажешь. От помещичьего корня. Дворянин. Учился в технологическом. Был эсером. Потом заэсдечил. Потом отряхнул прах от ног своих на пороге интеллигенции и ушел к махаевцам[1]. Работал на заводах. Имею свидетельство, как монтер, по разным машинам. Еще что? Надоела вся эта канитель. Скучно!