Соломин Сергей – Под стеклянным колпаком(Избранные сочинения. Т. I) (страница 4)
Теперь: зачем пришел? Да познакомиться с вами, а подойдет дело, в члены колонии себя предложить.
— Я говорил только теоретически…
Посетитель улыбнулся, сверкнув оскалом зубов под усами.
— Не доверяете? А я так, сразу, как мне о вас рассказали, решил: или в охранке служит, или буржуазная затея — филантропия.
— Может быть, я в охранке и служу?
— Нет, не похоже. У меня глаз на них наметался. Нюхом чую. Не из того вы теста замешаны, не на тех дрожжах ставлены. А вы лучше со мной в секреты не играйте — рассказывайте-ка, в чем дело.
— Зачем вам знать, раз вы наперед смеетесь. Буржуазная затея! Филантропия! Ну, и оставьте нас — мы вас не зазывали.
Бойкий, развязный вид, смеющиеся углы рта, наигранный блеск глаз — все это внезапно исчезло. Перед Ивановым сидел человек, измученный жизнью. И деваться ему, может быть, некуда, и не ел сколько времени, как следует, и душой исстрадался…
— При нашей жизни без смеха не проживешь. Тем только и держимся. Над самим собою смеюсь, издеваюсь… Поняли? В привычку это вошло. Ведь самолюбие-то у всякого есть… Не всем же слезы свои показывать?
Иванов посмотрел на него пристально, стараясь разгадать эту странную личность.
— Вы — человек глубоко несчастный!
— Да вы не очень надо мною жалобитесь! Еще сил жить хватает. А трудно, тяжело! Изверился я в эти идеи, в интеллигенцию. Вожди! Ну, какие там вожди, герои — просто тряпки изношенные! Мне борьба нужна, живое дело. Чтобы захватило всего. Только эта борьба, подпольная, из-за угла, надоела. Мне бы в дикую природу. Стихию сломить, подчинить себе. Победить ее, непокорную. Заставить себе служить. Первобытная жизнь меня не пугает. Со зверьем пойду драться один на один. Только бы из города вон!
Он был теперь красив, этот загадочный человек, в своем неожиданном порыве.
— Вы — романтик! — улыбнулся Иванов. — Времена Майн-Рида прошли. Скоро на всей земле не останется уголка, где бы не свистел паровоз, не завывал автомобиль, не трещал телефонный звонок. Уйти от людей, от их несправедливой, злой жизни… Отлично, но куда? Думали вы об этом… Кстати, скажите, как вас называть?
— На заводе кличут Сашка Коваль. Коваленко, собственно.
— Ну, так слушайте! Всюду, куда бы вы ни пришли, где бы ни поселились, вы очутитесь на земле, принадлежащей какому-нибудь государству, или находящейся в сфере его влияния. Рано или поздно, а туда доберутся: купцы с товарами, миссионеры с книжками, жулики с проектами и просто жулики, а там — судьи, полиция, солдаты. Вы оснуете колонию, потратите на нее огромную энергию, а у вас ее отнимут, введут те самые порядки, от которых вы и бежали. Надо поселиться там, где людей ничто не манит, куда путь сопряжен с почти непреодолимыми препятствиями, где само существование человека возможно лишь при искусственных условиях, созданных энергией и умом людей.
— Как в сказке? Заколдованное царство? За тридевять земель?
— Вот именно: заколдованное для всех, кроме немногих, открывших тайну победы над стихиями. Хотите ехать искать счастья за тридевять земель, в тридесятое царство?
— И вы не скажете, где и что?
— Чудак вы! Всему миру войну объявил, а боится ловушки. Ну, зачем я стану вас улавливать? Я живу здесь, чтобы найти двух-трех человек, сознательных, умных, упорных в идее. Наши колонисты, в большинстве — рабочие, немного пассивны.
— Значит, меня вы приглашаете в качестве возбудителя энергии?
— Да, вас и вот Воскобойникова. Обоим вам терять нечего. Поедемте со мною, ни о чем не спрашивая. Сами все увидите на месте. Не понравится — силой держать не станем. Обратный проезд гарантирован.
— А не боитесь, что мы разболтаем вашу тайну?
— Ну, от этого никогда не убережешься. Да я убежден, что вы и не захотите вернуться. Решайте сразу!
Коваль молча протянул руку Иванову. Согласия Воскобойникова как будто и не спрашивали, и это обижало его.
— А как же моя жена, ребенок?..
— С собою возьмите. У нас она отдохнет, поправится. Через неделю Иванов, Воскобойников с семьею, Сашка Коваль и мрачный слуга выехали за границу.
Глава VI
В страну счастья!
Путешествие до австралийского порта Аделаиды не представляло ничего интересного.
В Гамбурге и Ливерпуле присоединились два семейства.
Сначала веселый, добродушный немец Юстус Шварц, любящий поговорить о Бебеле, о социализме и синдикализме за кружкой пива. Жена у него — белая, полная хохотушка. Два крикливых мальчишки.
В Англии подсел пожилой ирландец с взрослым сыном и красавицей-дочкой, едва перешедшей границу детства.
Ирландцы были сумрачны, озлобленны, при споре легко возбуждались. Того и гляди возьмутся за ножи.
Коваль спросил Иванова с усмешкой:
— Зачем вы берете таких?
— Ничего, обойдутся. Это у них национальное. Исторически угнетенный, обиженный народ.
— Злые трусы! Арендаторов били из-за угла. No rent![2] А лордов боялись. А перед взводом солдат бежит тысячная толпа. Ах, эта толпа — гнусное, трусливое чудовище, жестокое со слабыми и беззащитными! Разорвут на куски какого-нибудь несчастного, а десяток штыков вызывает панику. Найдется сильный человек, бегут за ним, как стадо баранов, а потом его же предадут.
— Вы сами излишне озлоблены.
— Зато хоть не трус.
Иванов часто приглядывался к Ковалю. Энергия, сила, ум этого человека невольно привлекали к нему, но что значат эти внезапные вспышки, огневой блеск глаз, хищное выражение?
Хорошо ли делает Иванов, что везет его в колонию?..
В Аделаиде путешественников ожидал пароход «Утопия».
— Ну, теперь мы почти дома, — весело сказал Иванов, — это судно принадлежит колонии и свезет нас, куда нужно.
Но от дальнейших объяснений отказался.
— Увидите, сами увидите!
Бухта южно-полярного материка почти не изменилась с тех пор, как с лишком два года тому назад к угрюмым берегам пристала «Утопия» вместе с двумя грузовиками, высадила рабочих и сдала огромное количество ящиков, тюков и машинных частей.
Теперь на черных скалах не видно было даже навеса и белого переносного домика.
Иванов заранее предупредил новых колонистов, чтобы они не брали с собой багажа — все в изобилии найдется на месте.
Время соответствовало нашему лету и погода стояла теплая. Но камни, набросанные повсюду в беспорядке еще в первые века мироздания, делали дорогу крайне утомительной, и детей пришлось нести на руках.
Наконец добрались до отвесной ледяной стены.
Шесть матросов с «Утопии» опустили на землю носилки, которые несли по двое. Развязали тюки и вынули легкую меховую одежду. Костюмы были сшиты наподобие эскимосских.
Иванов приказал всем одеться, а сам, между тем, собирал какой-то диковинный аппарат. От большого ящика, стоявшего на носилках, шли два провода к длинному ножу с ручкой.
— Пускай! — скомандовал химик.
Раздалось характерное жужжанье электрического тока и нож накалился добела. Иванов подошел к ледяной стене и начал проводить по ней ножом, намечая четырехугольник. Нож входил в лед, как в масло. Кусок за куском матросы вынимали ледяные глыбы.
Обрадовался проход. Иванов засветил электрический фонарь. В глубине обозначилась железная дверь. Особым ключом она была отперта.
— Пожалуйте, господа, милости просим!
Коваль смело шагнул вперед. Женщины, видимо, робели и к ним жались дети.
За дверью оказался туннель, устланный деревянными досками.
Когда все вошли, двери вновь захлопнулись.
— Матросы, — пояснил Иванов, — сейчас закладывают вход льдинами и через несколько часов они так смерзнутся, что не знающий секрета ничего не увидит, кроме сплошного льда.
Колонисты переглянулись. Невольно их охватило чувство людей, захлопнутых в ловушке. Шли молча.
Никто не мог сказать, сколько длилось путешествие подо льдом. Начался подъем. Деревянный пол шел здесь ступеньками. Показалась новая дверь, замыкающая другой конец туннеля. Иванов, найдя ручку рычага, повернул ее.
— Теперь придется подождать с полчаса!
Действительно, вскоре послышался лязг железа и дверь распахнулась. Яркое солнце ослепило глаза, отвыкнувшие от света.
— Погодите, наденьте сначала консервы.