Софья Соломонова – Молоко лани (страница 9)

И вдруг в струях воды я разглядела что-то. Лицо. Сперва я подумала, что мне показалось, но с каждой минутой лицо в белых пенных потоках воды вырисовывалась все яснее. А потом я услышала голос:

– Зачем ты пришла ко мне, дитя?

Осознание обрушилось на меня, как водопад передо мной. Со мной говорила Псыгуащэ45, дева рек. Ее лицо, сотканное из воды, было прекрасно. Вода сплеталась в ее косы, тянущиеся до самого озерца внизу.

– Может, ты принесла мне в жертву Ханцегуащэ46? Но разве мои воды не текли в изобилии этой весной? Я была милостива.

– Я здесь, потому что я ищу белую лань, что живет в священной роще у подножья Ошхамахо, – честно ответила я, с восхищением и благоговением глядя на лицо речной девы.

– Вот значит, как, – лицо постепенно отделилось от водопада, обретая плотность, а вслед за ним из-под покрова воды появилась молодая женщина. Она была нага, и лишь длинные волосы, все еще сотканные из речных потоков, закрывали ее полные груди. Она высунулась из воды лишь по пояс, но я знала, что скрывает водопад – рыбий хвост. Псыгуащэ подняла к лицу руки с тонкими пальцами, связанными полупрозрачными синеватыми перепонками, и постучала указательным по щеке, задумчивая.

– Я знаю, где живет лань. Но стоит ли мне говорить тебе об этом просто так, смертная девочка? – ее лицо будто излучало свет, я не могла оторвать от него глаз. Даже ветер и холод перестали беспокоить меня.

– У меня нет ничего, что я могла бы дать вам взамен, – пробормотала я, смущенная, что мне нечего преподнести великому речному божеству.

– Но так ли это? – большие ярко-бирюзовые глаза Псыгуащэ с любопытством и интересом разглядывали меня.

Вдруг за моей спиной раздалось громкое ржание и голос Джамидежа:

– Сурет!

Наваждение рассеялось. Заморгав, я обнаружила, что стою уже по щиколотку в воде, почти под самым водопадом. Ледяная вода вдруг обожгла мне ноги. Часто моргая, я обернулась и увидела Джамидежа на том же камне, где всего несколько мгновений назад стояла я.

– Я… я… – я попятилась, сама не понимая, что происходит.

Прекрасное лицо девы рек исказила злая недовольная гримаса.

– Ах вот значит как. Ну и забирай ее, волшебный конь.

Я резко остановилась. Мой взгляд метался между Джамидежем и девой рек.

– Но мне нужно узнать, где обитает волшебная лань! – воскликнула я наконец.

– Не говори с ней, Сурет, – предостерег Джамидеж, – она вновь околдует тебя и утопит.

Псыгуащэ насупилась:

– Ну зачем же так жестоко. Я могу взять и меньше. Например, твои прекрасные косы, – перепончатая рука подцепила мои волосы и подняла ближе к глазам. – Небольшая цена за жизнь твоего отца, не правда ли?

– Откуда вы… – я вздрогнула, но речная дева в ответ лишь рассмеялась, и ее смех напоминал стук камешков, потревоженных бурным потоком.

– Так что, Сурет, ты согласна?

Я бросила быстрый взгляд на толстую длинную косу, которую сжимала в руке Псыгуащэ, и мое сердце сжалось. Я отращивала волосы с самого детства. Все в наших землях говорили о том, какие восхитительные косы у дочери Шертелуко. Но стоила ли копна волос жизни моего отца? Этот ответ мне не нужно было долго искать.

– Да.

Псыгуащэ улыбнулась, хищно и удовлетворенно. Ее ногти тут же удлинились, став острыми, как бритва, кристаллами льда. Ей не потребовалось много времени. Всего несколько секунд, и остатки моих волос упали неровными прядями у лица. Я ощутила легкость. До этого я никогда даже не задумывалась, насколько тяжелыми были мои косы.

– Достойный дар, – протянула Псыгуащэ, поглаживая лежащие в руке волосы, – я отвечу на твой вопрос. Белая лань живет в роще над моим водопадом. Чтобы попасть туда, тебе нужно спуститься вниз по ручью – там живут люди, не пропустишь – из их селения выйди на восток, там будет тропа наверх. Наверняка твои соплеменники подскажут тебе, а с волшебным конем тебе не составит труда добраться туда.

– Благодарю вас, Псыгуащэ, – пробормотала я, потупившись, чтобы не смотреть на речную деву.

– Свое я уже получила. Прощай.

С этими словами Псыгуаще отстранилась от меня, возвращаясь под потоки водопада, и в мгновение ока слилась с его струями, исчезая.

Я вылетела из воды обратно на камень. Ноги горели, будто их опустили в костер. А на глаза наворачивались слезы. Я дрожащей рукой провела по голове, только сейчас осознавая произошедшее. Теперь волосы едва достигали середины шеи. Я опустила глаза и увидела в небольшой лужице в углублении камня свое отражение. Мое лицо, обрамленной влажными черными волосами, выглядело будто более худым и угловатым, чем раньше. Неужели вся моя красота была лишь в волосах?

В отражении рядом с моим лицом появилась морда Джамидежа, нависающего надо мной, его нос – как вся моя голова.

– Тебе не стоило говорить с ней, она могла утопить тебя.

– Спасибо. Ты защитил меня, – я повернулась к коню и обняла его морду, прижавшись лбом к теплой шерсти.

Мы постояли так несколько секунд, молча, а потом Джамидеж повел голову в сторону, заставляя меня отпустить.

– Пойдем, Сурет. Тебе нужно высушить ноги. До аула уже недалеко.

– Я не хочу в аул, – всхлипнула я, сжимая в кулаке остатки волос, – что я скажу им? Я не хочу врать. Не хочу притворяться. И волосы. Если они увидят, они поймут, что я вру.

– Ладно-ладно. Мы поедем туда, но обойдем аул стороной, хорошо? Или может там будет заброшенный дом. Это небольшой аул далеко ото всех, многие уходят оттуда вниз, в долину, там немноголюдно.

Я кивнула, все еще всхлипывая. Мое лицо было совсем мокрым, капли то и дело стекали по щекам и падали на уже тоже влажную кудрявую шерсть бурки. Я не знала, были ли это капли воды из водопада или мои слезы.

«Красивые волосы – половина женщины»47, так у нас говорят. Значит, теперь я стала половиной женщины? Лишилась всей своей красоты? Девушке, с волосами, не достигающими даже поясницы, всегда сочувствовали, ведь ей сложнее было выйти замуж. А мои волосы теперь топорщились у лица и попадали в рот. Прическа не женщины, а маленькой девочки, чьи косы еще не выросли.

Такие мысли одолевали меня, пока Джамидеж шел вперед по теснине. Но сделанного не воротишь, и мне оставалось только смириться с утратой.

Вскоре теснина кончилась и, следуя по реке, мы вышли на более открытое место, где на небольшом возвышении стоял крохотный аул всего на несколько десятков домов. Уже темнело, и от меня не укрылось то, что окна многих домов не светятся, а из труб не идет дым. Как и сказал Джамидеж, аул оказался наполовину заброшенным. Должно быть лишь старики доживали здесь свои последние дни в дали от других людей.

Джамидеж с моего молчаливого согласия свернул с дороги на подходе к аулу и пошел по его краю в поисках подходящего дома для ночлега. Искать долго не пришлось. На самом краю села, там, где гора резко уходила вверх, стоял отдаленный от всех прочих старый покосившийся домишко. Дверь его давно истлела и на месте нее зиял обрушившийся проем, достаточно большой, чтобы в него мог пройти конь. Я обошла дом кругом, проверив, что каркас его все еще стоит устойчиво и крыша не обрушится нам на головы, и мы с альпом укрылись внутри от влажного ночного холода.

Я развела небольшой костер прямо посреди комнаты, скрыв его от окон куском какой-то мебели, которую уже невозможно было опознать. В мерцающем свете пламени из тьмы выступили остатки чьей-то жизни. На крюках в стене висела потемневшая и ржавая кухонная утварь. На полу валялась сломанная детская игрушка-лошадка. Из большого сундука с открытой крышкой в углу торчали изъеденные временем куски одеял и тряпок. Все это было покрыто толстым слоем пыли, сухими листьями и птичьим пометом. Я невольно задумалась, что станет с моим домом, если я сгину в этих горах, так и не найдя способ исцелить отца? Если Шертелуко умрет, а я исчезну, решится ли кто-то жить в нашем доме, или его отдадут на растерзание безжалостному времени? Воображение нарисовало яркие образы моей собственной комнаты, но заброшенной и обветшавшей, нашей уютной кухни, кунацкой… Я поежилась, ощущая, как в горле встает ком.

Нет. Я этого не допущу. Я найду лекарство для отца и вернусь домой. И все будет, как прежде.

Я быстро поела и потушила костер. Мне не хотелось привлечь чье-то внимание дымом. Стоило огню потухнуть, как в помещение влетел порыв ледяного ветра, и я поспешила плотнее закутаться в бурку.

– Ложись рядом со мной, – пригласил Джамидеж, который уже улегся в дальнем конце комнаты у стены. Конь не выглядел уставшим, а на его шерсти совершенно не было следов пота. Но все же он настоял на том, чтобы поспать в доме.

Я не ожидала такого предложения и заколебалась. Но здравый смысл быстро взял верх. Джамидеж был прав, вместе теплее. Я постелила войлок вплотную к нему и легла, свернувшись клубочком, спиной прижимаясь к теплому лошадиному боку. Равномерное дыхание Джамидежа успокоило и убаюкало меня, и я сама не заметила, как уснула. Впервые с отъезда из дома я спала спокойно и без сновидений.

Джамидеж разбудил меня незадолго до рассвета. Было еще совсем темно, и лишь едва заметная серость, разбавившая ночную темноту, сообщала, что скоро из-за гор появится солнце. Мы быстро выскользнули из дома, я оседлала коня, вскочила в седло, и мы понеслись прочь из аула. Прежде, чем кто-либо из жителей успел нас заметить.