Софья Смирнова – Огонек (страница 2)

– Не сердись, – заговорила молодая женщина, протягивая хозяину руку и не поднимая вуалетки. – Я слышу по голосу, что ты собирался меня выгнать.

Потом, заметивши посторонних, она сделала общий поклон и стала торопливо снимать перчатки. Ипполит рассмотрел хорошенькую ручку; Жоржинька впился глазами в лицо вошедшей. Молодая женщина, заметив его блуждающие взоры, сделала пол-оборот в его сторону и невольно улыбнулась. Потом продолжала, обращаясь уже к хозяину, который был заметно обрадован и удивлен:

– Ты меня не ждал, конечно. Я тебе ничего не писала, но это случилось так неожиданно, что даже для меня это сюрприз. Мы приехали сюда целой компанией, то есть я и Любочка с отцом. Я только недавно узнала, что ее дядя тут у вас на какой-то фабрике директором. Ах, какая же пыль, если б ты знал! Посмотри, пожалуйста, на что я похожа.

С этими словами она обернулась сначала к хозяину, потом посмотрела на гостей, как бы желая узнать и их мнения.

Гости опустили глаза, понимая, что продолжать далее бесцеремонный осмотр было бы невежливо.

– Моя сестра, господа. Здешние жители, – кратко отрекомендовал хозяин и осведомился у сестры, не желает ли она чего-нибудь закусить.

– Давай, пожалуй, я не откажусь.

Девушка откинула вуаль, прошлась по комнате, сняла тальму и бросила ее на стул.

Во всех ее движениях заметна была нервная торопливость; она и говорила как-то отрывисто, хотя голос ее был приятный. Она была хороша собою. Смуглый, почти бронзовый цвет кожи придавал ее физиономии особенный, оригинальный оттенок. На щеках пробивалась легкая краска. Темные глаза с длинными ресницами при ярком освещении делались светлыми, почти прозрачными. Каштановые волосы с золотыми искорками были зачесаны назад и падали по плечам. По сложению ее можно было назвать скорей худощавою, чем полною женщиной, но даже и эта худоба очень шла к ней. Необыкновенно тонкая талия и вся изящная фигура сильно говорили в ее пользу. Туалет был прост: темное репсовое платье, на котором резко отделялась золотая цепочка; высокие кожаные ботинки. Никакой отделки, ни одного бантика или ленточки.

Взглянувши на сестру и потом на брата, вы бы нашли между ними мало родственного. Общего с нею у него был только смуглый цвет лица и такие же переменчивые загадочные глаза. Далее сходство прекращалось. Он был совсем некрасив. Суровое, отталкивающее выражение лежало на этой голове с грубыми чертами, толстыми губами и коротко обстриженными волосами. Если что красило его, так это опять-таки взгляд, в котором много было сестриного.

Давно уже приятели успели разойтись; давно убрали со стола поданную закуску. Хозяин и приезжая, которую, как оказалось, звали Клавдией, сидели в кабинете.

– Ну что? – спросила молодая девушка, когда брат ее, дочитавши какое-то письмо, положил его на стол. – Ты едешь?

– Не знаю, как позволят дела, – ответил он отрывисто и стал смотреть в сторону. Потом, как бы одумавшись, он встал с места и спросил неспокойным голосом: – Послушай, Клавдия, нет ли тут какой штуки? Не примиренье ли опять? Матушка давно об этом хлопочет. Если так… Ты им скажи, что я их всех к черту пошлю, если они будут вмешиваться в мои дела. Что они, в самом деле, воображают! Они, пожалуй, на уважение к родителям понадеются. Напрасно. Оно тут неуместно. Да и матушке давно пора бы узнать мой характер: я церемониться не люблю. Пусть меня лучше не трогают.

Вся тирада была высказана не переводя духу, так что сестра напрасно пыталась перебить ее. Наконец был услышан и ее голос:

– Да нет же, Денис, ты ошибаешься. Хотя мне никаких домашних секретов не поверяют, но на этот раз я наверное знаю, что о твоем приезде хлопочет папа, а совсем не мама. Будь спокоен, ей теперь не до того. Ведь я тебе говорила, с какой целью тебя вызывают. Ты нужен по делу. По крайней мере, мне так кажется. Наверное, я опять-таки ничего не знаю.

– Ты наверное не знаешь, а я не желаю повторения прошлогодней комедии.

– Ах, Денис, какой ты скучный. Да пойми же ты, что я не знаю, на что именно ты нужен папа, какие у них там необыкновенные события, но могу чем угодно поручиться, что мама тут ни при чем. Есть ей когда заниматься этим? Она теперь собирается давать вечера; мало ли еще что. Могу тебя уверить, что это совсем не то, что ты думаешь.

Клавдия немножко сконфузилась. Она как будто боялась говорить ясно.

– Однако ж ехать так, на риск… Ведь я уж знаю себя. Если только заикнутся одно слово – я не выдержу. Выйдет скандал, может быть, окончательный разрыв.

– Полно! Можно так или иначе предупредить мама. С первого же разу дать ей понять… Я берусь все это устроить. – Она с самоуверенностью взглянула на него и затем прибавила: – Покажи мне письмо. Никаких тайн нет?

Увидав со стороны брата знак согласия, она протянула руку и взяла со стола письмо. Несколько минут она молча вчитывалась, потом вдруг резко прочла: «Я имею многое сообщить тебе; приезжай поскорее; у нас не совсем ладно: дела принимают скверный оборот».

– Какие дела, Денис?

– Почем я знаю! – раздражительно заметил брат, видимо, думавший совсем о другом.

Девушка между тем продолжала читать вслух, вставляя свои собственные замечания.

– «Машина развинтилась; надобно поспешить опять собрать ее. Отчаиваться не следует, но помнить, что иногда один пропавший винтик может все испортить». Как я узнаю его! Даже и в письмах-то та же самая манера, тот же слог. «Врагов пропасть, каждый день открываются новые. Но уменье пользоваться обстоятельствами – великое дело: il nous fait gagner une cause perdue[1]. Я никогда не теряю надежды. Но русская пословица гласит, что ум хорошо, а два лучше. А потому и т. д.». Вот особенное искусство говорить много и ничего не сказать. Это чисто какая-то дипломатическая нота. Он точно боится с родным сыном говорить откровенно. Можно подумать, что дело идет о политическом заговоре.

Она взглянула исподлобья на брата. Тот ее не слушал. Досада выразилась на ее лице; она сделала невольное движение, хотела что-то сказать, но потом раздумала и снова углубилась в чтение письма. Наступила полнейшая тишина. Наконец, брат заговорил первый. Он подошел к сестре и сказал ей мягче обыкновенного:

– Не сердись на меня, Клавдия, что я встретил тебя таким бирюком. Ты меня знаешь, я всегда такой.

Она подняла на него свой грустный взгляд:

– Я не за то сержусь, Денис, что ты нынче не в духе. Это со всяким случается. Но мне досадно, конечно, что и ты заодно с ними. Вы все сговорились обманывать меня, скрывать от меня все. Ведь я уж не пятилетний ребенок.

– Заодно с кем? Обманывать в чем? – Он смотрел на нее с непритворным удивлением.

– Полноте, разве я не вижу. – Она одним нервным движением отодвинула свое кресло.

Пусть не прогневается читатель, если я тут же открою ему, что мнимое негодование Клавдии было не совсем искренно. Но оно скорей вело к цели. Нужно было выпытать от брата все, что ему известно насчет некоторого предмета. Клавдия знала, как трудно добиться от него обстоятельного объяснения, и пустилась на чисто женскую хитрость. Она взводила на него небывалые обвинения. Этим заставляла оправдываться и невольно высказываться.

– Разве я не понимаю? – продолжала она, все более и более входя в роль. – Нетрудно догадаться, что это письмо написано к человеку, который знает, в чем дело. Как иначе объяснить все эти намеки, недомолвки? И уверять меня, что он будто бы ничего не подозревает. Какая наивность! С какой стати мне будут писать о развинтившейся машине, о врагах, если я не имею понятия, что это за враги и какая это машина.

– Фу ты, черт! – Денис рассердился. – Да ты разве не знаешь своего папеньку? Ты не знаешь, что он способен не смигнувши написать полторы страницы такой ерунды, что шесть человек будут разбирать и не разберут. Тут вся штука в том, чтобы вышло непонятно! На то только и бьют. Чего же мы тут будем о машинах толковать, когда он и сам, я думаю, не знал, зачем вклеил ее сюда? Может быть, ты видишь тут какой-нибудь намек. Сделай одолжение, растолкуй мне. Я, по крайней мере, головы ломать не стану.

Клавдия начинала успокаиваться. Брат слишком искренно сердился на ее подозрения.

– Зачем же он вызывает тебя в Москву? – продолжала она допытываться.

– Я этот вопрос давеча предлагал тебе, и ты даже сочла за нужное разубедить меня. Из твоих слов я понял, что ты лучше меня знаешь дело.

– Нет, я говорила, что ты не нужен мама, это верно. Но зачем же ты понадобился отцу – вот вопрос.

– Я от тебя получил письмо, при тебе распечатал его. Не было ли приписочки? Я ничего в карман не прятал.

– Ну, что ж из этого?

– Да то, что у кого есть здравый смысл в голове, тот поймет, что я мог прочесть только то, что написано – ни больше ни меньше. А так как ты сама все это прочла от доски до доски и даже, кажется, с большим вниманием, то думаю, что после этого смешно требовать от меня объяснений.

– Растолкуй мне, что значат эти слова: «во всяком случае Любарский поможет мне выпутаться из беды».

– Я синьора Любарского никогда не видал и не имею удовольствия знать. Тем не менее я не вижу в этих словах ничего загадочного и понимаю их именно так, как они сказаны. Советую и тебе сделать то же самое. Вероятно, это какой-нибудь знакомый. Может быть, прекраснейший человек, а может статься, и подлец. Наверное не ручаюсь.