Софья Смирнова – Огонек (страница 1)
Софья Смирнова
Огонек
© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Часть первая
I
Случается так, что сойдутся двое и спорят до тех пор, пока обоим захочется выцарапать друг другу глаза. Именно в таком положении находились двое джентльменов, о которых я поведу речь.
– Прежде всего надо быть современным, – кричал один из них.
– То есть?
– Без всяких «то есть». Я говорю: прежде всего надо быть современным, а отсюда следует, что мне нужно сто тысяч…
– Отсюда еще ровно ничего не следует…
– Постойте! Погодите! Мне нужно сто тысяч! Я пускаю их в оборот. Приобретаю другие сто тысяч. В сумме получается двести тысяч. Это ясно?
– Да позвольте…
– Позвольте, позвольте!
– Да на что вам эти двести тысяч?
– Как на что, помилуйте!
– Ну, да например. Что вы с ними делать будете?
– Двести тысяч – это штука хорошая. Это сила, понимаете ли – сила! Мне деньги нужны не для денег…
– Да что вы там рассказываете! И мужику целковый не потому нужен, что там на одной стороне вычеканен орел, а на другой пропечатано, что вот это, мол, рубль серебра. Его тоже не это пленяет…
– Нет, погодите, вы меня не поняли. Вы смотрите на деньги с материальной стороны…
– Я говорю: дайте мужику целковый…
– Нет, мы будем смотреть…
– Мужик точно так же.
– С точки зрения нравственной деньги как двигатель…
– Вот и мужик именно точно так же…
Читатель, пожалуй, вообразит, чего доброго, что тут и до драки уж недалеко. Чистейшее заблуждение. До каких бы неистовств ни доходили мои приятели на словах, личность всегда оставалась неприкосновенной. До сих пор не было примера, чтобы они чем-нибудь пустили друг в друга, хотя под руками были и книги, и фуражки, и даже пепельницы. Старший, Ипполит Аполлонович, сидел на окне, младший в исступлении ходил по комнате. У Ипполита Аполлоновича было одно из тех лиц, которые в глаза не бросаются и долго в памяти не остаются. Всякого гораздо более поражал его необыкновенно коротенький пиджак, чем его обыкновенная физиономия. Можно бы заметить, пожалуй, что глаза у него сильно навыкате, но их он тщательно скрывал под синими очками. Он с достоинством носил пестрые брюки, пестрые галстухи и свои сорок пять лет. Юный собеседник его был совсем в другом вкусе. С непривычки легко было испугаться его блуждающих взглядов и свирепого выражения. Но, вглядевшись пристальнее, оставалось только пожалеть, зачем этот человек портит таким выражением свою привлекательную, симпатичную наружность. Стоило только улыбке появиться на этом лице, и оно делалось неузнаваемо. Рот смеялся, нос смеялся, и, главное, смеялись глаза. Двадцать три года так и сказывались в каждом взгляде, в каждом движении. В минуту увлечения он не давал спуску ни стульям, ни столам. Сколько раз, услыхавши грохот в комнате своего барина, неизменная его ключница, она же горничная, нянька и кухарка, Степанида, начинала охать, стонать и призывать всех святых в свидетели своей каторжной жизни. Редко пропускала она случай примолвить при виде его взлохмаченной головы: «Ишь ты, прости господи, словно со Страшного суда бежал». Могла ли Степанида уважать своего барина, когда у него было такое нечеловеческое прозвище: Басанченко-Самойленко? Никто на свете не мог разуверить ее в том, что это фамилия не жидовская, а христианская. «В старые годы так, знать, идолов звали, вот и ему, идолу, кличку такую дали». Впрочем, господин Басанченко-Самойленко и сам любил подтрунить над своей идольской кличкой. Чтобы не затруднять близких знакомых, он в письмах подписывался Жоржинькой, да скоро так и прослыл Жоржинькой. Бог ведает, все ли знали, что настоящее имя – Георгий Семенович. Зато всем было известно, что у него есть тетушка, у которой он таскает потихоньку варенье. Много анекдотов ходило про эту тетушку: как ее жид обманул – вместо собольего воротника продал заячий; как у нее мыши полторы дюжины нитяных чулок съели; как она раз сослепу приняла корову за коляску, а его, Жоржиньку, за трубочиста, и т. п. Старуха в простоте сердечной и не подозревала, что племянник прославил ее чуть не по всей столице.
Разговор между тем продолжался, но уже в более мирном тоне.
– Я, брат, думаю в каком-нибудь акционерном обществе послужить, – говорил Жоржинька. – Что ты на это скажешь?
– Давай пробовать вместе. Я тоже свою службу думаю бросить.
– Можно и вместе. Только вот что я тебе скажу. У меня шансов больше, чем у тебя.
– Это каким образом?
Вместо ответа Жоржинька порылся в боковом кармане, вытащил оттуда бумагу и поднес ее к самому носу приятеля. Ипполит развернул, посмотрел и обратил на Жоржиньку изумленные взоры.
– Что это значит?
– Это значит, что я член «общества дешевого продовольствия», или, если хочешь, акционер.
– Да, и думаешь пустить эту акцию в оборот, чтобы нажить сто тысяч. Мудрено, но выгодно.
– Какое там, к черту, сто тысяч. Номинальная цена этой бумажки – сто рублей, а теперь самое большее за нее дадут два с полтиной. Я тебе советую приобресть точно такую же.
– Нет, брат, спасибо, я лучше себе новую фуражку куплю.
– Постой, постой, не горячись. Сделай так, как я тебе говорю: вынимай из кошелька 30 р. и покупай одну акцию, одну-единственную, и той за глаза довольно.
– Да ты никак с ума сошел! Дам я 30 р. за клочок бумажки, который не стоит двух с полтиной!
– Через месяц он и двух копеек не будет стоить. А все-таки послушай дружеского совета: купи акцию.
Ипполит начал сильно таращить глаза, Жоржинька наслаждался изумлением своего друга.
– Это, видишь ли, «общество дешевого продовольствия». Об его дешевизне ты можешь судить уж по тому, что за какие-нибудь триста-четыреста рублей оно берется разорить тебя самым наилучшим образом, то есть просто, что называется, первый сорт. У кого есть лишние деньги – несите туда. Назад не вернут, не бойтесь.
– Постой. Как же ты попал в акционеры? Тоже, значит, влетел?
– Кто, я-то? Как бы не так. Я эту бумажку купил у одного любезного человека и заплатил сорок рублей. Если хочешь знать, у кого именно – изволь, у здешнего хозяина. – Жоржинька указал рукою по направлению к двери. – И цель у меня такая, чтобы чрез эту акцию попасть, так сказать, в самую директорию общества и разделить барыши пополам. А? Ты как на этот счет?
Ипполит промычал какое-то одобрение. Как только дело заходило о выгодной спекуляции, у приятелей начинался самый согласный дуэт. Жоржинька продолжал:
– По условию, прежде чем забраться в правление, надо побывать в оппозиции. Если я буду акционером, то имею полное право поднять гвалт в первом собрании. Я такую историю начну, что от меня ни крестом, ни пестом не отделаешься. Я директорам не дам покою ни днем ни ночью. Я все их старые грешки вытащу на Божий свет. Сейчас потребую отчетов. Пойдут сверки, поверки, учеты, балансы. Почему так, а не эдак? Почему эдак, а не так? А, вы не знаете! Очень хорошо, милостивый государь! Мы об этом поговорим в общем собрании. Да там и закатишь какую-нибудь зажигательную речь. Разбудил акционеров – вот и пошла потасовка.
– Ну да, потасовка-то пошла, а тебе-то от этого какая польза?
– Мне-то? Да так себе. Директоры расчухают, что я за гусь, да и перетащут меня в свой лагерь. Барыши пополам.
– А если этого паче чаяния не случится?
– Не случится, так черт с ними. Пропадай мои сорок рублей. За то я им так насолю, что будут помнить Жоржиньку. Признаться сказать, я даже немножко желаю, чтобы этого не случилось. В оппозиции быть как-то приятнее. Тут жизнь кипит: партии составятся, кружки. Сначала станем говорить. Будет правая и левая. Одним словом – Англия.
Тут в дверь высунулась чья-то голова и спросила, не здесь ли барин.
– На что тебе барин?
– Да его тут какая-то барыня спрашивает.
Приятели переглянулись между собою.
Прежде всего читатель должен знать, что действие происходит на промежуточной станции одной очень почтенной железной дороги. Назовем эту станцию, положим, хоть Малиновкой. Прибавим, что она процветает, ибо тут считается несколько фабрик и заводов и отсюда же предполагают повести новую питательную линию на 60 верст в сторону. Кой-какие предварительные работы уже начаты, и заведует ими инженер-строитель, или, попросту, путеец Денис Васильевич Ракитин. В доме этого самого инженера и происходил разговор двух приятелей. Ипполит и Жоржинька являлись к нему всякий раз, как чувствовалась потребность почитать газеты. (Сами они их не выписывали отчасти по безалаберности, отчасти по недостатку средств.) Хозяин в этом случае, нисколько не стесняясь, продолжал заниматься у себя в кабинете, а гостей предоставлял на произвол судьбы.
Теперь мы можем возвратиться к посещению интересной незнакомки. Приятели еще раз переглянулись, и наконец один из них решился крикнуть:
– Денис Васильевич!
В ответ на это хозяин явился сам. Сурово посматривая на гостей и не выпуская из рук огромной газеты, которая закрывала его до половины, как простыня, он поинтересовался узнать, что им нужно. Это обращение было встречено как вещь очень обыкновенная. К странностям хозяина, должно быть, все уже привыкли.
– Ступайте, к вам барышня пришла.
Инженер взглянул еще суровее:
– Кто такое? Я здесь ни с какими барышнями не знаком.
– Не могу знать-с, – отрапортовал Жоржинька.
Ипполит, как любитель дамского общества, пробирался к двери, чтобы первому взглянуть на загадочную девицу. Но она так поразила его своим быстрым появлением, что он поспешил отретироваться.