Софья Смирнова – Огонек (страница 3)

«Он действительно ничего не знает», – мелькнуло в голове молодой девушки, и она прибавила вслух:

– Это адвокат.

– Радуюсь за вашего адвоката.

– Ты ничего больше о нем не слыхал?

– Ничего ровно.

Клавдия бросила на него странный взгляд. У ней опять явились сомнения.

– Странно, я была уверена, что ты его знаешь.

Брат даже не поинтересовался узнать о причине такой уверенности.

– Любарский знаком с нами месяца три, не больше, – продолжала Клавдия. – Папа от него в восторге. Мама тоже.

– Ну и ты тоже?

– Я? О нет! Я не люблю людей, которые пользуются всеобщим расположением. А он из таких. В свете его почитают и уважают. Маменьки мечтают выдать за него своих дочерей. У него впереди блестящая карьера; он метит в знаменитости. Он и теперь душа общества: очень приятно поет разные романсы, вовремя умеет сказать дерзость и вовремя услужить, ну и т. д. Если прибавить к этому, что он деловой человек с головы до ног, то согласись, что это идеал, сокровище!

– И главное, обещает сделаться хорошим мужем.

– Ну, ну! – Клавдия зевнула и протянула на ковер свои хорошенькие ножки. – Как кому?

– Знаешь ли, когда женщина отзывается о мужчине так, как ты сейчас отозвалась о нем, – развязка недалеко.

– Будто бы?

– Да; ты под видом насмешки набросала очень лестный портрет. Если бы ты действительно хотела представить его в карикатуре, ты бы описала его не так. Ты бы сказала, например, что у него длинный нос, толстые губы или лысина на голове; что у него визгливый голос, что он без толку хохочет, не умеет держать себя в гостиной, что он наступает дамам на платье, не умеет сказать ничего остроумного. Да мало ли можно подметить смешных сторон. А то вдруг, видите ли, нашла какие недостатки: что он общий любимец, блестит в обществе, умел составить себе карьеру – одним словом, прослыл за молодого человека, подающего большие надежды. И кого вы хотите этим надуть – вы, барыни? Да вас хлебом не корми, давай вам только краснобая, шаркуна, разумеется, ловкого шаркуна, а не какого-нибудь парикмахера. Лоску требуется ровно настолько, чтобы пошлость уж не слишком проглядывала. Да, впрочем, что я говорю. Вы и парикмахером не побрезгуете: все-таки лишний поклонник.

Денис отчаянно махнул рукой. Сестра с сожалением поглядела на него.

– Старые раны еще не зажили, – проговорила она чуть слышно.

Но у брата был тонкий слух.

– Оставь их, Клавдия. К чему тут личности. Я говорю вообще. Это мое убеждение. Стало быть, уж выработалось такое, а как выработалось – до этого никому нет дела.

Он помолчал и потом прибавил:

– Женщин уважать нельзя. Всякий здравомыслящий человек кончит тем, что придет к этому убеждению.

– Полноте, господа. Все вы у нас в руках. Кто нас не уважает, тот нам поклоняется.

– Скорее упаду в ноги золотому тельцу, чем женщине.

– Да это само собою. Одно другому не мешает. У вас ведь середины нет. Вы либо в грязь нас топчете, либо на мраморный пьедестал ставите. Это скучно. Оттого-то меня и не пленяют ваши пламенные взоры. Я хорошо знаю им цену.

– Вот как! А завтра господин Любарский объяснится в любви, и завтра же Клавдия Васильевна будет воспевать блаженство вдвоем.

– Говорят, что этот адвокат влюблен в меня; кажется, меня даже прочат ему в невесты, но… Тут много разных «но». Конечно, мне очень приятно понравиться всякому, только не ему.

– Весьма многозначительная фраза.

– Да, смейся, Денис, а мне совсем невесело. Господин Любарский играет у нас в доме какую-то странную роль.

– А например?

– Как бы тебе сказать. Да вот хоть бы это. Объясни мне, пожалуйста. На той неделе был у нас обед. Мама, разумеется, ищет популярности, папа говорит спичи. Все как следует. Все наши обычные посетители налицо, есть и новые лица. Недостает только господина Любарского, а он, надо тебе заметить, последнее время сделался у нас совершенно домашним человеком. Как-то не в порядке вещей, что его нет на званом обеде. Разумеется, спрашивают: а что же наш милейший Михайло Константинович, где он пропадает? Что его давно не видать? Вдруг папа принимает вид убийственной холодности и объявляет, что он его редко видит, а потому не имеет удовольствия знать, как он поживает. Мама – та просто и говорить не хочет о нем. Странно как-то это. Человек только накануне был у нас, играл с папашей в домино, с нами со всеми любезничал, и вдруг говорят, что его давно не видали. Но представь себе потом мое удивление. Как ты думаешь, где он был во время этого самого обеда?

– Почем я знаю?

– Он был у нас. Он просидел все время в конторе. От кого он скрывался, я не знаю. Думаю, что не от папа и не от мама, потому что им было известно его присутствие. Папаша даже в продолжение вечера два раза заходил к нему. Спрашивается, от кого же он прятался? От гостей?

– Что за вздор!

– Однако это – факт.

– Случай, больше ничего. Он, верно, был занят, да, наконец, не хотел присутствовать на этом официальном обеде. Это со всяким бывает, что просто на лицо человеческое не хочется взглянуть. Чувствуется потребность быть одному.

– Хорошо. Зачем же было сочинять, будто его целые два месяца не видали и будто он у нас совсем не бывает? Тоже случай? Наконец, слушай, вот еще что: вчерашний день у нас опять был обед и опять повторилась старая история. Гости спрашивают: что же наш милый Михаил Константинович? Хозяева ничего знать не знают, ведать не ведают. Я встаю из-за стола, иду в свою комнату и в коридоре встречаю господина Любарского. Это тоже случай?

– Да, это странно:

Денис пожал плечами.

– У нас с некоторого времени в доме все странно.

После этого замечания разговор не клеился. И брат, и сестра задумались.

Поздно вечером, когда уже все непросвещенные обитатели Малиновки спали сном праведников, а местная аристократия шумно садилась за ужин, в окнах инженера светился огонь. Он и приезжая сидели за чаем, или, вернее сказать, сидел только он, а она беспрестанно вскакивала с места и вертелась то в одном, то в другом углу. Пришла вдруг фантазия приводить все в порядок и, главное, придать комнате вид уютности, которой так часто не достает в квартире одинокого человека. Есть люди, которые не могут смотреть равнодушно, если один уголок салфетки длиннее другого и стулья вытянуты не в струнку. Их раздражает не на месте брошенная книга или не симметрично поставленные подсвечники. Клавдию никак нельзя было отнести к этому разряду. Враг немецкой чистоты и аккуратности, она любила живописный беспорядок и иногда, в шутку, принималась уверять домашних, что в этом нет ровно ничего предосудительного. Брат с некоторым изумлением смотрел, как она передвигала экран, разбрасывала книги по столу, зажигала свечи, перенесла из другой комнаты букет цветов, смахнула пыль с этажерки и везде руководствовалась только своими личными, никому не понятными соображениями.

Денис задумчиво смотрел на сестру. Невеселые мысли вертелись у него в голове. Когда-то в этом самом доме хозяйничала другая женщина. И она тоже понижала комфорт по-своему: требовала малиновых драпри, бронзовых часов на камин, дорогого лохматого ковра под ноги. И она когда-то сидела тут за чайным столом, разливала чай своими хорошенькими, беленькими ручками, шутила, смеялась, умела оживить его, развеселить. Слышался ему шелест шелкового платья, виделась очаровательная фигурка и улыбка, против которой нельзя было устоять. Где теперь все это? Едва ли в эту минуту Денис видел свою сестру. Мрачный взгляд его остановился на одной точке; низко опустилась голова, а лицо оставалось в тени, загороженное от света рукою, облокотившеюся на стол. Девушка, заметивши его задумчивость, остановилась у стены при полном освещении, падавшем на ее смуглые, смелые черты. Поправляя рассыпавшиеся волосы, она украдкою смотрела на брата. Грусть и любопытство светились в ее глазах. Вышла живая картина.

Но не место поэзии в обыденной жизни. Эффект пропал еще скорей, чем появился. Он принялся за недопитый стакан, она спросила, нет ли у него шпильки, и оба улыбнулись. «Хороший признак, – подумала Клавдия. – Я его развеселю».

– Денис, – продолжала она, – нынче в вагоне двое каких-то господ разговаривали об инженере Ракитине. Ведь это об тебе. Другого такого Ракитина, да еще вдобавок инженера, я не знаю.

– Ну, что же про меня говорили?

– Во-первых, что ты миллионер! Ты этого до сих пор не знал? Ну так узнай. Во-вторых, что ты ограбил если не всю Россию, то уж всю здешнюю компанию, по крайней мере.

Денис сделал нетерпеливое движение.

– Послушай, ты, конечно, не рассердишься. Я так просто хохотала в душе, когда слушала это. Глядя на них, можно было подумать, что ты вчера только пришел и исповедался им во всех своих грехах. Надо видеть, с какой самоуверенностью все это рассказывалось. «Ракитин! О, да это известный…» Я не буду повторять выражения – оно очень уж энергично. «Он с Малиновского помещика взял 25 000 за то, что боковая ветвь пошла через его мнение. Тот ему в знак благодарности и дом свой уступил».

– Свиньи, – раздражительно заметил Денис.

– Полно, они не ведают, что творят. Уж если строитель дороги, так непременно подлец. Так принято. Нельзя же им сделать для тебя исключение. Что принято, то свято.

– Что эта дура Любочка, зачем сюда приехала?

– Дура! Как ты скоро судишь. Она совсем не глупая девочка.