Софья Ролдугина – Вершины и пропасти (страница 26)

Телор рассмеялся:

– Звучит так, словно он хотел туда отправиться однажды и проверить свои размышления… Может, ты его дело и продолжишь, если пожелаешь. Что же до Белых гор, то там есть несколько мест, где преодолеть их проще, самые-то пики укрыты облаками злой морт. И вот в тех местах и стоят гарнизоны – и охраняют покой Лоргинариума от хищных тварей. Потому-то лорга никогда и не трогает наместника севера – и потому наместник севера никогда на трон не претендует. У нас свои заботы, у государя – свои… Так было раньше.

– А сейчас?

Он вздохнул:

– А сейчас всё смешалось. И потому госпожа моего сердца, Эсхейд Белая, держит путь на юг, чтобы договориться с наместником Миррой – и, быть может, предостеречь его… Но об этом она расскажет тебе сама, – обернулся он с улыбкой, и стало ясно, что больше пока ни слова о намерениях Эсхейд с его уст не слетит. – О чём ещё тебе поведать? О Хродде? О вечных садах на склонах Белых гор? Об озере Арирамар на границе между землями ишмы и лорги, что раз в тысячу лет вместо воды наполняется огнём? Или, быть может, об отшельнике-киморте, который, как сказывают, живёт далеко в лесу – и не знает сброса уже тысячу лет, поскольку он слеп и глух?

Фог, конечно, хотела услышать всё – и сразу.

За беседой время до вечера пролетело незаметно. Через несколько часов Телор уже не пугал так, как поначалу: стало ясно, что он не чужд хорошей шутке, злопамятен, но милосерден… а ещё старается улыбаться пореже лишь потому, что не хочет пугать детей: зубы у него были мелкие, очень белые и острые, как у лесного зверя, да к тому же клыки изрядно выделялись.

«Надо ему заглянуть как-нибудь в Шимру, во дворец Великого Ишмы, – подумала Фогарта, изрядно повеселев. – Вот посмотрит на придворных красавиц, которые чернят себе зубы особой краской, и сразу поймёт, где настоящий страх, а где глупости».

А когда солнце опустилось к горизонту, а небосвод начал темнеть, и на востоке проступили первые звёзды, вдруг затрубили громко рога, задрожала земля от топота копыт. И не прошло и четверти часа, как на край луга, где остановился табор, выехал отряд – четыре дюжины всадников, все в белых плащах с эмблемой зелёной ветви. Мужчин и женщин в нём было поровну, а возглавляла его высокая широкоплечая всадница с золотыми волосами, заплетёнными в косу до самого пояса.

– Эсхейд! – закричали дружинники, сопровождавшие Телора. – Белая Эсхейд! Орра, орра!

Кто-то стучал мечом по щиту, кто-то потрясал копьём… Тарри ударил разок в бубен, но на него зашикали соплеменники, и бубен пришлось убрать.

Наконец Эсхейд остановилась и спешилась. На вид ей было лет тридцать или сорок, хотя она давно разменяла шестой десяток; серые её глаза, казалось, видели насквозь и могли читать потаённые намерения так же легко, как учёный читает книгу. Нынешнему лорге она приходилась тёткой: прежний государь, ныне покойный, был охоч до женщин и не стеснялся брать жён куда моложе себя, а Эсхейд стала последней его дочерью, самой младшей, самой любимой. Он успел воспитать её, пожаловать титул и меч – с неё, восьмилетнюю тогда, ростом – и отправить к матери, в Хродду, ровно перед тем как умер. И вовремя – потому что следом началась двадцатилетняя смута, сгубившая многих и многих…

Всё это успел рассказать Телор, который наблюдал многие события сам, а не знал по летописям и рассказам.

При виде Эсхейд он поспешно, по-мальчишечьи даже, спрыгнул с сундука, отряхнул зелёный плащ и поправил цветочный венец на голове, улыбаясь так светло, что никаких объяснений и не требовалось.

«Значит, вот какая она, госпожа его сердца», – подумала Фог, вспоминая отчего-то Вещую Унну и её киморта-северянина.

Тем временем к Эсхейд подскочили два серых зверька с крупную собаку величиной, изящного сложения, с круглыми головами и огромными глазищами; на ушах у них были кисточки, а хвосты подёргивались из стороны в сторону.

– Лесные коты, – тихо пояснил Телор, заметив замешательство Фог. – Эсхейд спасла их из пожара ещё котятами и воспитала. Не смотри, что они малы: немногие свирепей их в бою, и свою хозяйку они защищают отчаянно… У вас таких не бывает? Нет? Ну, пойдём, я вас познакомлю.

– С котами?

– С Эсхейд, – усмехнулся он. И глянул искоса с лукавством, которое никак нельзя было от него ожидать. – Готов спорить, что характерами вы сойдётесь. Она любит сильных, а ты – добрых… Не бойся. Наместница севера совсем не похожа на лоргу.

«Уж вижу», – хотела сказать Фог, но не успела, потому что Эсхейд не стала дожидаться и подошла к ним сама.

…и – поцеловала Телора, властно привлекая к себе, словно никто на них не смотрел.

Фогарта глядела на них – и не могла оторваться, хоть знала, что так нельзя.

«Значит, и женщина тоже может обнимать мужчину, словно он ей принадлежит, – думала она отстранённо; сердце у неё билось всё чаще, но не от зрелища, что предстало её глазам, а от будоражащих воображение мыслей. – И ласкать его тоже? И я могу… Сидше?»

Эсхейд как раз провела Телору ладонью по спине, особенно крепко – чуть пониже поясницы; он выдохнул коротко и тихо – и переступил с ноги на ногу, немного отстраняясь.

– И впрямь, не время, – с сожалением произнесла наместница севера. Голос у неё оказался под стать облику, низкий, грудной, но приятный, вызывающий доверие. – Для начала пойду и лицо сполосну после дороги, а потом поговорим за трапезой – и представимся друг другу, как должно. – И она обернулась к Фог, слабо улыбнувшись, точно извиняясь.

– Я… я на руки тебе из кувшина полью, – хрипловато ответил Телор. – Пойдём, я покажу тебе, где мой шатёр, тут недалеко…

Лагерь между тем пришёл в полнейший беспорядок. Пока дружинников было меньше, чем людей из табора, кьярчи себя чувствовали вольготно: распоряжались припасами, добывали на общий стол припасы охотой и ловили рыбу, дудели в дудки, созывая к трапезе, жгли высокие костры, смеялись и зубоскалили. Однако в присутствии почти что полсотни воинов в кольчугах, с мечами и копьями, они оробели. Женщины накинули платки, пряча косы с яркими лентами и бусинами, а мужчины притихли и помрачнели. Кроме Тарри, конечно: его-то ничего не могло смутить.

– Орра, добрые люди! – громко поприветствовал он всадников, едва те спешились и принялись рассёдлывать гурнов. – Дозвольте спросить, не серчайте сразу: не хочет ли кто со мной в карты сыграть до ужина? Что, совсем никто?

«Добрые люди» помалкивали и знай себе занимались своими делами, а если кто и глядел в ответ, то отнюдь не по-доброму. Может, и совсем бы никто не заговорил, если б один из воинов, сопровождавших Телора, рослый усач, не пробасил, отвлекаясь от полировки меча:

– Соглашаться не вздумайте! У этого прохиндея не выиграть, и впятером сговорившись.

– Навет! – возмутился Тарри вполне искренне. – Чтоб меня молния поразила, если я жульничаю!

– Так кто про жульничество говорит? – удивился усач. – Удачлив больно. Обманщика-то хоть вразумить можно, поколотив, а с везунчиком-то что делать? Вовсе играть не садиться разве.

Тарри отвернулся, изображая смертельную обиду, и скрестил руки на груди.

– Ну и не садитесь, если не хотите. А я тогда не расскажу, в какую сторону в дозор ходить нельзя, потому что там госпожа киморт, ясноокая дева, купаться любит. И ещё не скажу, с какого куста ягоды рвать нельзя, потому что там пелёнки сушились. Ничего не расскажу, в общем, грустить пойду.

И шагнул вперёд.

Далеко не ушёл, впрочем. Одна из всадниц, рыжеволосая и коротко стриженная женщина лет пятидесяти с виду, задержала его, приобняв за плечо.

– Полно сердиться, красавчик. Так и быть, я с тобой сыграю. Что ставить будем?

– Как что? – не растерялся Тарри. Выудил невесть откуда бубен, извернулся на месте, ударил в него раз, другой – и замер, улыбаясь. – На танец! Если я проиграю, то я с тобой вечером танцую, а если ты проиграешь – то ты со мной! Ну как, идёт?

– Идёт! – усмехнулась рыжая всадница по-разбойничьи. – А теперь, будь добр, подскажи, куда ваша дева купаться ходит. Может, мне тоже надо.

После этого дело пошло на лад. И, когда Телор с Эсхейд вернулись наконец, посвежевшие и спокойные, то кьярчи уже вовсю балагурили с дружинниками, рассказывали о лучших местах для выпаса гурнов и рыбной ловли – и бойко подсчитывали запасы вина, прикидывая, хватит ли на всех. За ужином тоже сели вместе, вперемешку. Разве что для кимортов, Сэрима с младенцем и госпожи наместницы запалили отдельный костёр, обложенный камнями: на них и лепёшки подогревать было удобнее, и искры так не стреляли в стороны.

– О твоих подвигах я наслышана, ясноокая дева, – с ходу сообщила Эсхейд, наполнив свою миску густой ароматной похлёбкой. – Но всё же хотела бы услышать о них из первых уст: в пересказе половина правды теряется.

С этим Фогарта была согласна, а потому больше часа потратила на то, чтобы изложить историю своих скитаний в пустыне, дополняя её размышлениями, к которым пришла спустя некоторое время, оглянувшись назад. О связях между севером и югом; о том, что на Земле злых чудес киморты появлялись слишком редко, а рабов оказалось слишком много для «случайных жертв», и обставить похищения с такой хитростью и ловкостью сами работорговцы просто не могли – не хватило бы ни опыта, ни знаний, а одна-единственная ошибка грозила обернуться катастрофой… О том, что похищенных детей-кимортов на юге кто-то должен был обучить тому, как делать самоцветные вставки для морт-оружия – и о том, что купец Дурген, похоже, хорошо знал по крайней мере одного киморта из Шимры и не боялся вызывать его как свидетеля в весьма щекотливом деле.