Софья Ролдугина – Север и юг (страница 45)
Вода в пустыне на вес золота, даже и дороже – так чем же тушить огонь? Разве что песком…
Под истошные человеческие крики, под вопли ополоумевших тхаргов, в шуме и неразберихе Фогарта выпала из повозки и поползла в сторону – куда угодно, лишь бы скрыться оттуда, где её могли легко увидеть. Спустя целую вечность перевалилась через бархан, тяжело дыша; нещадно саднили ободранные колени и ладони, а голова кружилась.
Небо стало совсем светлым.
Вот-вот должно было показаться солнце над горизонтом, а с ним бы пришла испепеляющая жара.
– И что теперь делать? – пробормотала Фог, раскинув руки крестом. Сил почти не осталось. – Я всё-таки умру?
Прикрыв глаза, она попыталась снова призвать морт, но во рту появился привкус крови – опасный признак той стадии переутомления, которая легко может перейти в беспамятство. На мгновение почудилось, что кто-то отозвался на её силу и ринулся навстречу – так старая Ора, собака Алаойша, откликалась даже на самый тихий оклик хозяина. Но уже в следующую секунду это ощущение исчезло, зато сменилась тональность криков, доносившихся со стороны каравана… И среди многих незнакомых слов Фогарта с ужасом разобрала три известных: «пленница», «погоня» и «следы».
«Я забыла затереть морт отпечатки на песке, – осознала она и тут же представила себе отчётливую борозду, уходящую прочь от повозки. – И сейчас они найдут меня, снова поймают и… Ну уж нет!»
Фог стянула к себе немного морт, уже не обращая внимания на металлический вкус на губах, и на четвереньках вскарабкалась на гребень бархана. Дым от шатра всё ещё поднимался к небу, но огонь каким-то чудом погасили; сам купец – его издали можно было узнать по кустистой бороде – стегал плёткой женщину в тёмной накидке, верно, служанку, не уследившую за ценным трофеем. А по песку вдоль следов бежали три тхарга с вооружёнными наездниками. Заметив беглянку, воины засвистели и ещё прибавили ходу…
…и вдруг замерли как вкопанные, натягивая поводья.
Ощутив за спиной присутствие знакомой энергии, Фогарта медленно обернулась – и тоже застыла.
Над песком парил сундук.
Довольно большой – пожалуй, в него лёжа мог поместиться взрослый человек, не сгибая головы, и не один; изрядно потрёпанный и закопчённый, переживший не один эксперимент юного пытливого киморта; укреплённый не только стальными полосами, протянутыми вдоль и поперёк, но и морт, которой в него было влито столько, что хватило бы на летнюю резиденцию пресветлого ишмы, да ещё бы осталось…
Конечно, Фог узнала этот сундук – ведь это была её работа.
– Так ты вырвался из Дабура? – недоверчиво прошептала она, протягивая руку и поглаживая его, как собаку. Сундук подался навстречу, точно ластясь. – Как сумел-то? Неужто стену протаранил? Ой, если учителю рассказать, он смеяться будет…
Свистнула тоненькая стрелка – наверняка отравленная – и отскочила от сундука.
Не медля более, Фог откинула крышку, перевалилась через край – и рухнула на свои вещи, с которыми давно распрощалась. А затем приказала, вкладывая всю оставшуюся силу и самое искреннее стремление сердца:
– Лети.
И сундук взмыл над песком, ринулся прочь от каравана – так быстро, что вскоре стрелы перестали его достигать, а затем стихли и голоса преследователей.
Ощутив себя наконец в безопасности, Фог подгребла под бок запасную хисту – и заснула, как убитая или как младенец.
Когда Фогарта проснулась, лицо у неё было мокрым от слёз, а голова болела из-за духоты. Сундук покачивался из стороны в сторону, словно колыбель; почему-то во сне привиделись дневники Миштар, самый их конец, где записи становились неровными и отрывчатыми – и очень печальными.
– Я ведь сбежала, – хрипло пробормотала она, прикрывая глаза ладонью, хотя в полной темноте смысла в этом было мало. – Почему мне не могло присниться что-нибудь хорошее?
Горло пересохло: пить хотелось ужасно. Среди вещей отыскалась фляга с водой, та самая, которую удалось уберечь от коварных слуг караванщика вечность назад, ещё до того, как открылись врата Дабура. Утолив жажду, Фог привстала и упёрлась руками в крышку, чуть-чуть приподнимая её.
И – зажмурилась.
В первый момент наступила растерянность: вот та яркая, расплавленная медь, льющаяся с горизонта, растекающаяся по пустыне – закат или рассвет? Но почти сразу стало ясно, что это не утреннее солнце, а вечернее, потому что вместе со светом пришёл сухой зной, какой царит в песках днём и не ослабевает до самой ночи. На востоке, тёмном и мрачном сейчас, время от времени возникали белёсые вспышки и возмущения морт; к северу, на расстоянии примерно двух часов пешего пути, высилась башня с хищной чёрной звездой на вершине; на юге росло пышное, раскидистое дерево, усыпанное белыми цветами, и от него даже издали веяло смертью… И насколько хватало глаз – ни единой живой души вокруг.
Ни каравана, ни одинокого путника.
Сундук парил на высоте в четыре человеческих роста, затерянный посреди Земли злых чудес. Ещё год назад это привело бы Фогарту в ужас, но теперь она чувствовала лишь облегчение – и уверенность, что сможет справиться с любой опасностью, пока остаётся собой.
Кимортом.
– Вниз, – тихо приказала она, сопровождая слова морт с вложенным стремлением, и сундук послушно опустился на песок.
Фог откинула до конца крышку и осторожно выбралась наружу. Даже сейчас, вечером, песок обжигал босые ступни, а солнце, уже наполовину опустившееся за горизонт, ослепляло; с каждым вдохом входил в грудь обжигающий жар, но никогда ещё ощущение жизни не было таким острым.
На глазах выступили слёзы; ресницы слиплись.
Обхватив себя руками, Фогарта вздохнула прерывисто – и разрыдалась безудержно, некрасиво, в голос, как дитя, окончательно осознавая, что унизительный плен остался позади. Головная боль немного отступила, притупилась, и на смену ей пришла странная лёгкость в затылке.
Когда слёзы закончились, было уже совсем темно.
– Ну что же, – хрипло пробормотала Фог, опускаясь на песок. Её била крупная дрожь. – Учитель говорил, что в пустыне главное – позаботиться об убежище, воде и пище. Начнём с воды.
Обращаться к морт после почти целого десятидневья абсолютной беспомощности было страшно. Приходилось зачерпывать её постепенно, помалу; так неуверенный подмастерье добавляет в капсулу мирцит по капле вместо того, чтобы отмерить сразу нужное количество. Пустыня же остывала стремительно. Ещё четверть часа назад в полупрозрачных, воздушных одеждах наложницы было жарко, и вот уже захотелось накинуть на плечи тяжёлую хисту. В книгах писали, что-де в некоторых частях Земли злых чудес травяной отвар, оставленный в чаше с вечера, к рассвету покрывался тонкой корочкой льда – и сейчас легко в это верилось.
Вдоль горизонта на западе вытянулась огнистая линия; на востоке же небо стало иссиня-чёрным.
Когда морт набралось довольно, Фог сперва расплескала её на триста шагов вокруг, чутко вслушиваясь в малейшие изменения: не притаился ли где-то опасный хищник, нет ли рядом смертоносных аномалий? Но до ближайшего «злого чуда», светящегося дерева, было достаточно далеко, и, с облегчением выдохнув, она вновь сконцентрировала энергию около себя, наделила новым стремлением – и погрузила в песок.
Верхний рыхлый слой оказался чистым, почти стерильным, очень податливым к воздействию: он состоял из крошечных частиц кварца, гладких, словно обкатанных волнами. Но чем глубже опускалось облако морт, тем больше препятствий оно встречало. Крупные валуны, металл… Наткнувшись на кости – судя по всему, человеческие, – Фог вздрогнула, но не потеряла концентрацию.
Ещё ниже были фрагменты строений – фундамент, опоры, перекрытия, всё изломанное, перетёртое временем. Ниже – иссохшие глины, плотные, испещрённые трещинами.
Ещё ниже – скальные породы.
Но Фог продолжала погружать морт глубже, глубже, пока не очутилась там, где находились водоносные слои.
– Нашла, – улыбнулась она.
Вздохнула глубоко, собираясь с силами… и снова изменила стремление, наполняющее морт, заставляя живительную влагу двинуться к поверхности. Песок зашелестел, потёк в стороны, образуя ступенчатую чашу глубиной в человеческий рост, а затем полыхнул многоцветным огнём. Стенки оплавились и практически мгновенно остыли, спеклись в гладкий материал, подобный стеклу. А ещё через мгновение в эту чашу со всех сторон хлынула вода, чистая, прозрачная, ледяная, расплескалась вокруг, пропитала лёгкие белые одежды; ткань прилипла к коже, и стало холодно.