София Зингерман-Мориц – EGO (страница 7)
– Закрыть долги – это хорошо, – медленно пророкотал он. – Деньги дают свободу. Но деньги быстро заканчиваются, Кира. Главное в любой работе не это. Главное, чтобы работа была интересной. И чтобы она приносила удовольствие.
Слово
Она издала странный, высокий, нервный смешок, который эхом отскочил от бетонных стен подвала.
– Да… Удовольствие. Удовольствие – это очень важно в работе. Ты прав, Миш. Без удовольствия никуда.
В серверной повисла долгая пауза. Только гудели кулеры. Все это время Кира, как завороженная, косилась в правый нижний угол монитора, где располагался значок свернутой почты. Каждая секунда тишины натягивала ее нервы, как струны. Ей казалось, что Михаил видит ее насквозь. Видит под этой безразмерной толстовкой следы чужих прикосновений. Видит ее грязные, пугающие фантазии.
Наконец Михаил поставил пустую кружечку на край ее стола и тяжело поднялся. Стул жалобно скрипнул.
– Надо картридж поменять на седьмом этаже, в бухгалтерии, – сказал он обыденным тоном. – Займись, как будет время. Только сильно не затягивай. Инга Петровна опять будет орать.
Контраст между миром трех миллионов долларов и заменой грязного пластикового картриджа для старой бухгалтерши был настолько сюрреалистичным, что Кира чуть не задохнулась от злости на саму себя.
– Хорошо, займусь! – огрызнулась она резче, чем планировала.
Михаил не обиделся. Он лишь кивнул и, бесшумно переступая огромными ботинками, растворился в темной глубине коридора, унося с собой свою непоколебимую дзен-ауру.
Как только его шаги стихли, Кира судорожно развернула окно браузера и нажала F5.
Страница обновилась.
Черный фон. Золотые буквы.
Кира откинулась на спинку кресла. Воздух с шумом вырвался из ее легких. Ее накрыло цунами из противоречивых эмоций: ледяной ужас сковал внутренности, но по венам уже бежал горячий, токсичный адреналин предвкушения.
Она несколько минут сидела с закрытыми глазами, слушая, как бешено бьется сердце. Затем Кира открыла глаза, глубоко вздохнула, стирая с лица остатки эмоций.
Она встала, взяла со стеллажа тяжелую картонную коробку с черным тонером для принтера и, понурив голову, рутинно поплелась к лифту. Ей нужно было поменять картридж на седьмом этаже. Ведь до восьми вечера она всё еще была просто девочкой из подвала.
Глава 4 «Цикада»
Ровно в 19:55 вращающиеся стеклянные двери отеля «Era R» снова втянули Киру в стерильное, озоновое чрево роскоши.
На этот раз она попыталась вооружиться. Если вчерашнее зеленое платье из секонд-хенда было актом наивной неосознанности, то сегодня она надела свое единственное «приличное» черное платье. Оно было куплено сто лет назад на какую-то гипотетическую похоронно-официальную оказию, плотно облегало ее худую фигуру, имело строгий вырез и, как казалось самой Кире, придавало ей вид человека, имеющего хотя бы минимальные социальные права. Это был ее жалкий, тканевый щит против абсолютной власти капитала. Щит, которому предстояло продержаться считанные минуты.
В лобби ее встретила ассистентка. Но это была другая женщина. У этой волосы были светлыми, стянутыми в такой же глянцевый, натянутый до мигрени пучок, а на лице лежала та же маска тотального корпоративного безразличия. Эта смена декораций ударила по нервам: Кира поняла, что обслуживающий персонал здесь – это просто взаимозаменяемые модули. Функция, лишенная индивидуальности.
– Добрый вечер, Кира, – произнес биоробот номер два, не выразив ни грамма эмоций.
Они проделали тот же путь. Бесшумное скольжение по мрамору, скрытый лифт, лишенный нумерации, мягкий рывок вверх, преодолевающий гравитацию и социальные слои.
Двери пентхауса разъехались, и Кира шагнула в знакомый зал с античным размахом и панорамным видом на неоновый Питер.
Она сразу посмотрела на диван. Арбитр была там. Но если вчера от женщины веяло холодной, морской отстраненностью цвета азур, то сегодня она была воплощением агрессивной, хищной статики. На ней было платье того же струящегося, греческого фасона, но теперь оно полыхало глубоким, артериально-красным цветом. Цвет жертвенной крови. Цвет тревоги. На ее шее и запястьях массивно блестело другое золото – рубины, вплавленные в тяжелую вязь, словно застывшие капли. Арбитр казалась жрицей, приготовившейся к проведению жестокого, древнего ритуала в декорациях хай-тека.
Кира, движимая остатками социальных инстинктов, попыталась пройти к креслу, чтобы сесть и, возможно, задать какой-нибудь нелепый вопрос о правилах. Но не успела она сделать и двух шагов, как ледяные пальцы ассистентки железным капканом сомкнулись на ее запястье.
– Не стоит, – прозвучал над ухом лишенный интонаций голос. – Претендент уже здесь. Ему не нравится ждать. Ваш телефон.
Кира, словно в трансе, достала из сумочки свой побитый жизнью смартфон и отдала его женщине. В ту же секунду в руках ассистентки материализовалась плотная черная шелковая лента. Мир снова померк. Ткань легла на веки, узел на затылке затянулся, обрубая визуальный канал связи с реальностью.
Ассистентка развернула ее за плечи и толкнула вперед. Слепота мгновенно обострила слух и осязание. Кира чувствовала, как меняется плотность воздуха, как щелкает замок двери. Ее завели в комнату и оставили стоять посередине. Дверь за спиной захлопнулась с тяжелым, герметичным звуком.
Она стояла в абсолютной темноте, обхватив себя руками поверх своего «лучшего» черного платья, слушая собственное сбивчивое дыхание.
Тишина.
Нет – не тишина. Дыхание. Чужое дыхание, тяжёлое и мерное, как работа поршневого двигателя. Кто-то уже был здесь, в этой комнате, и этот кто-то дышал так, будто воздух принадлежал лично ему, и он потреблял его не по необходимости, а по праву собственности.
– Раздеваться не нужно, – раздался голос.
Другой голос. Не Учитель. Этот был ниже, грубее, с хриплой рваной текстурой, как наждачная бумага, обёрнутая в шёлк. Войсморфер снова искажал звук, но даже сквозь цифровую маскировку Кира уловила в нём что-то звериное – не интеллектуальное хладнокровие Учителя, а нечто более примитивное, более горячее, более опасное. Если голос Учителя был скальпелем, то этот голос был топором.
– Я сделаю это сам.
Он не дал ей времени.
Одно движение – диким, резким, как удар хлыста, – и платье было сорвано с неё. Кира услышала треск ткани, почувствовала, как разошлись швы, как холодный воздух ударил по обнажённой коже, и в голове мелькнула мысль, до абсурда неуместная, но от этого особенно яркая: зря она, конечно, лучшее своё платье сегодня надела. Единственное приличное платье, купленное на распродаже в «Зара» три года назад. Теперь оно валялось на полу двумя лоскутами мёртвой ткани.
Зябкость продолжалась ровно полсекунды.
И тут воздух рассек тонкий, свистящий звук.
Удар – кожаный, обжигающий, точный – пришёлся по левой ягодице. Не шлепок – удар. Плеть. Кира ойкнула, не столько от боли, сколько от неожиданности, – звук вырвался из горла раньше, чем мозг успел его отцензурировать, – и тут же закусила губу, запирая рот на замок. Больше – ни слова. Ни звука.
Кожа горела. В месте удара разливался жар – острый, пульсирующий, и Кира с изумлением обнаружила, что этот жар не останавливается, не локализуется в точке удара, а растекается дальше, вниз по бёдрам, вверх по пояснице, разгоняя кровь, как кнут разгоняет лошадь.
– Какая задница, – сказал голос. В нём не было похвалы – скорее констатация факта, деловитая и чуть удивлённая, как если бы мясник обнаружил особенно удачный отруб. – Маленькая, тугая, бледная. Идеальная мишень.
Его рука легла на её шею – огромная, горячая, жёсткая. Совсем не такая, как у Учителя: у того пальцы были мягкими и ухоженными, а эти – грубые, мозолистые, с хваткой, от которой у Киры перехватило дыхание в буквальном, физиологическом смысле слова. Он чуть сжал – не удушающе, но ощутимо, обозначая давление, – и Кира почувствовала собственный пульс, бешено бьющийся в горле, прижатом к его ладони, как птица, бьющаяся в силке.
– Шея, – сказал он. – Лебединая. Длинная. Создана для ошейника.
Слова падали на Киру, как угли, – горячие, тяжёлые, обжигающие. Каждый комплимент звучал как оскорбление, каждое оскорбление – как ласка, и в этом извращённом перевёртыше Кира начинала терять ориентиры, как корабль в тумане, у которого отказал компас.
Он развернул её к себе лицом – Кира поняла это по дыханию, горячему и мятному, которое ударило ей прямо в лицо. Она ощущала его близость всем телом – жар, плотность, массу – и попыталась мысленно реконструировать его облик: крупный, определённо крупный, широкий в плечах, с большими руками и тяжёлым дыханием. Не высокий, но мощный. Как квадратная крепость – невысокая, но неприступная.
Его рука переместилась с шеи на лицо. Большой палец нажал на её щёки – с двух сторон, сжимая скулы, и Кира инстинктивно открыла рот, повинуясь давлению, как дверь повинуется ключу. Челюсть раздвинулась, обнажив зубы и язык.