София Зингерман-Мориц – EGO (страница 2)
Она резко обернулась. Никого.
– Совсем паранойя разыгралась от этого кофе, – прошептала Кира, потирая виски.
Успешно убедив себя, что это была просто стильная обманка, созданная каким-то скучающим студентом-эстетом для сбора базы данных доверчивых дурочек, Кира выбросила эту чушь из головы. Она допила остатки мерзкого кофе, помыла кружку с Дартом Вейдером, выключила свой терминал и стала собираться домой.
Рутинный рабочий день закончился. Кира еще не знала, что этот нелепый, ироничный клик мышкой только что запустил алгоритм, который уже начал переписывать исходный код ее судьбы, стирая прежнюю реальность без возможности восстановления. Ритуал был инициирован. И Боги уже обратили свой взор в темную пещеру на минус тридцатом этаже.
Автобус номер 24 медленно плыл сквозь хтоническую серую хмарь, разрезая брюхом лужи на Лиговском проспекте. Петербург за мутным, иссеченным каплями стеклом напоминал не город, а скорее затянувшуюся галлюцинацию тяжело больного бога. Дождь здесь не просто шел – он существовал как перманентное агрегатное состояние реальности. Неоновые вывески аптек, дешевых шавермочных и микрофинансовых контор растекались по мокрому асфальту кроваво-красными и кислотно-желтыми пятнами, словно город истекал синтетической кровью, пытаясь продать жителям то, что им не нужно, за деньги, которых у них нет.
Кира сидела на задней площадке, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ритмичный, почти гипнотический звук автомобильных дворников –
Стекло холодило кожу, но Кира не отстранялась. Это осязаемое физическое чувство помогало ей убедиться, что она все еще существует в материальном мире.
Девятнадцать лет.
Она мысленно взвесила эту цифру. В девятнадцать лет у нормальных людей, населяющих этот симулякр под названием «общество», обычно есть какая-то история. У них есть друзья, с которыми они пьют дешевое вино на крышах Петроградской стороны; есть бывшие, чьи номера они с пьяной настойчивостью набирают в два часа ночи; есть первые разбитые сердца, неловкий секс на вписках, страсти, драмы, ссоры. У Киры не было ничего из этого списка. Ее социальная жизнь представляла собой девственно чистый жесткий диск, на который так и не установили операционную систему. У нее никогда не было парня. Никто никогда не касался ее с желанием, никто не шептал ей на ухо банальных глупостей. Ее тело оставалось запечатанным конвертом, который по какой-то ошибке почты мироздания так и не дошел до адресата.
Сквозь отражение в стекле она посмотрела на парочку, стоящую у дверей автобуса. Парень, небрежно обнимающий девушку за талию, что-то шептал ей, а та тихо смеялась, запрокинув голову. Кира смотрела на них не с завистью, а скорее с холодным исследовательским интересом антрополога, изучающего брачные игры приматов. Как они это делают? Как преодолевают этот невидимый барьер из плоти, страха и неловкости, позволяя другому человеку вторгнуться в свое личное пространство? Для Киры подобная близость казалась чем-то сродни падению в открытый космос без скафандра.
Всю ответственность за эту тотальную социальную ампутацию Кира возлагала на одного человека. На своего отца.
Отец не был фигурой в классическом понимании этого слова – он был скорее надзирателем, тенью, накрывшей всё её детство. Пока другие дети ходили в садики и заводили дворовых приятелей, Кира кочевала. Они переезжали из города в город, меняли съемные квартиры с ободранными обоями, словно убегали от невидимого призрака. Отец проявлял к ней удушающую, параноидальную гиперопеку. Он изолировал ее от мира, утверждая, что мир полон грязи и предательства. Лишь спустя годы Кира поняла горькую иронию: ее отец сам был частью этой грязи. Он оказался преступником, мошенником средней руки, который всю жизнь прятался от кредиторов, подельников и закона, таская за собой дочь как живой щит и единственный якорь, удерживающий его от окончательного безумия.
Единственное, чему этот человек научил ее по-настоящему – это убивать.
Воспоминания вспыхнули в мозгу яркой вспышкой: осенний лес где-то под Вологдой, запах прелой листвы и резкий, химический аромат оружейного масла. Отец был заядлым охотником. Он вкладывал в руки двенадцатилетней девочки тяжелую, холодную вороненую сталь ружья, и его голос, обычно нервный и сорванный, становился спокойным, почти жреческим.
Она помнила тяжелую отдачу, которая оставляла сине-лиловые синяки на ее хрупком детском плече. Помнила запах сгоревшего пороха, который щекотал ноздри. Она научилась разбирать и собирать пистолет Макарова с закрытыми глазами, научилась стрелять навскидку, чувствовать баллистику пули. В обращении со смертоносными механизмами она достигла пугающего совершенства.
И какой в этом был прок? Кира усмехнулась, оглядывая свои тонкие, почти прозрачные запястья с проступающей паутинкой голубых вен. В ней от силы было пятьдесят килограммов веса. Она походила на эльфа-анорексика, случайно забытого в промышленной зоне. Навык прострелить человеку коленную чашечку со ста метров в современном обществе был абсолютно бесполезен, если ты при этом не умеешь банально поздороваться с баристой в кофейне или ответить на флирт коллеги в лифте. Оружие было фаллическим символом власти, который отец попытался ей передать, но в мире, где правили софт-скиллы, социальные сети и корпоративные интриги, этот навык делал ее еще более чужеродным элементом.
Карточный домик ее кочевого детства рухнул, когда Кире исполнилось шестнадцать. За отцом пришли. Это было громко, грязно, с выбитыми дверями и людьми в масках. Отца увезли в СИЗО, а Кире светил детский дом – система готовилась пережевать и выплюнуть ее.
Но она не далась. Унаследованная от отца звериная чуйка на опасность заставила ее бежать в ту же ночь. Из всех вещей она забрала только старенький, потертый лэптоп Lenovo – ее единственный настоящий портал в ту реальность, которой она могла управлять.
Она растворилась в цифровом шуме. Спасение пришло оттуда, где обычно обитают монстры. Через даркнет, на одном из закрытых форумов, где она понемногу зарабатывала написанием мелких парсеров и скриптов, у нее завязалась переписка с безымянным юзером. Он оценил чистоту ее кода и предложил реальную работу в Питере. Фальшивые документы, билет на сапсан, ключи от убогой однушки в спальном районе – все это организовал этот невидимый куратор. Так она попала в подвал корпорации «EGO».
Тихая, незаметная должность технического ассенизатора была идеальным камуфляжем для подростка, который хочет исчезнуть. Никакого внимания, никаких амбиций. Просто функция, тень среди серверов.
Автобус качнуло на повороте. За окном мелькнул подсвеченный желтым величием Казанский собор.
Кира тяжело вздохнула. Ей было уже девятнадцать. Три года она сидела в этой норе на минус тридцатом этаже. Три года чинила чужие принтеры, сбрасывала чужие пароли, наблюдая через бэкдоры, как люди наверху делают карьеры, зарабатывают миллионы, любят, предают и живут той самой пульсирующей, настоящей жизнью.
Она знала – точно знала, до дрожи в кончиках пальцев – что ее интеллект, ее понимание архитектуры систем на световые годы превосходят навыки тех лощеных топ-менеджеров с сороковых и пятидесятых этажей. Она могла бы возглавить отдел кибербезопасности, могла бы стать архитектором новых нейросетей, могла бы зарабатывать столько, чтобы никогда не думать о неоплаченных счетах за свет. У нее был колоссальный потенциал, скрытый под слоями мешковатой одежды.
Но страх был сильнее.
Мысль о том, чтобы подняться наверх, на залитые светом этажи, посмотреть в глаза начальству, заговорить, презентовать себя, вступить в социальную игру – вызывала у нее физическую тошноту. Отец не научил ее быть человеком среди людей. Он научил ее прятаться и стрелять. Поэтому она продолжала сидеть в своей «темной пещере», медленно покрываясь цифровой пылью, злясь на себя, на отца, на этот город и на весь этот пластмассовый мир, который она могла взломать, но не могла в нем жить.
Автобус дернулся и с шипением открыл двери на ее остановке. В салон ворвался влажный, ледяной ветер, пахнущий Невой и выхлопными газами.
Кира плотнее натянула капюшон толстовки, спрятав огненно-рыжие пряди волос, и шагнула в питерскую слякоть.
Глава 2 «Венера перед зеркалом»
Квартира Киры в Девяткино представляла собой не столько место для жизни, сколько архитектурную метафору ее внутреннего состояния. Это была бетонная сота в гигантском человеческом улье спального района, где каждый вечер тысячи таких же изолированных юнитов запирались в своих ячейках, чтобы потреблять стриминговый контент и синтетическую еду.
Внутри тесной однушки царил хаос, который сама Кира называла «управляемой энтропией». Свободного пространства здесь почти не осталось. Пол был усеян формами из картонных коробок из-под пиццы, пустых пластиковых контейнеров от китайской лапши и бумажных стаканов. Эти артефакты пищевой индустрии высились, словно зиккураты канувшей в лету цивилизации потребления, переплетенные лианами брошенной одежды – джинсов, безразмерных свитшотов и непарных носков. Единственным живым, пульсирующим центром этого реликтового запустения был Троян.