София Устинова – Братья Микуличи (страница 12)

Первым на страже сидел Борослав. Огромный, точно высеченный из камня истукан, он недвижно застыл у огня, положив тяжёлые ладони на колени. Сама тьма, казалось, обтекала его могучую фигуру, не смея подобраться ближе. Когда же его черёд забыться сном истёк, он лишь молча ткнул кулаком в бок младшего брата. Мстислав, не открывая глаз, что-то недовольно проворчал, но перекатился поближе к теплу, заняв его место.

Под самое утро, когда небо на востоке едва начало седеть, отливая перламутром, Мстислав, в свою очередь, беззлобно пнул Тархана. Юноша-степняк вздрогнул, рывком сел, мутными со сна глазами обводя поляну.

– Твой черёд, звездочёт, – лениво протянул Мстислав, потягиваясь с хрустом так, что ладно скроенная рубаха натянулась на широких плечах. – Смотри в оба, да не проспи лихо.

Тархан неопределённо кивнул, показывая, что всё понял. Зевнул так широко, что челюсть свело, и, пошатываясь, поплёлся в ближайшие заросли орешника. Мгла ещё цепко держала землю в своих объятиях. Справив нужду в полудрёме, он вернулся к костру, сам толком не помня, как отошёл.

Подбросил в огонь охапку сухого хвороста. Пламя недовольно зашипело, но тут же принялось жадно облизывать новые ветки. Юноша плотнее закутался в свой стёганый халат, перекинул через плечо видавшую виды кожаную суму, где хранил самое ценное: уголёк для письма, гладкий кусок телячьей кожи да заветный отцовский свиток. Уселся на стылую землю, обхватив руками худые колени, и уставился на пляшущие языки огня.

Эх, судьба-судьбинушка, какие кренделя выписывает… Может, и впрямь Мстислав не шутковал тогда? Про отца… Не выдумывал, а правду сказывал? А он-то, глупец, обиду держал, думал, тот его на верную погибель отправил. Отец, выходит, спасения желал. И ведь вышло! Проклятие, тяготевшее над их родом веками, теперь разрушено. Вернись он домой, может, всё и впрямь переменится? Тургэн-хан, быть может, впервые взглянет на него с гордостью. Свояки перестанут скалиться за спиной. Почёт и уважение… Ведь он не просто так по степи бродил, а с самими огненными воинами повстречался и жив остался!

Да что там! Он ведь даже весть о прощении и родстве с самим Отханом Великим принёс! Эта мысль грела душу куда жарче костра. Чувствовать себя не просто Тарханом, а частицей великой истории. Можно будет рассказать, как его исцеляла сама праматерь Алтантуя, конечно, умолчав о позорном падении с загнанной лошади. Не всем же рождены для сечи. Ему куда сподручнее тайны мироздания вызнавать, свитки древние читать. Жаль, старый Велемудр, его наставник, помер. Вот бы он порадовался, узнав, что Скрижали Судеб и впрямь существуют! Вот она, истинная цель! Найти оставшиеся части карты! Домой пока рано. Нужен не просто почёт – нужно, чтобы отец понял: не в мышцах одних сила. Сила слова и знания порой куда острее меча.

Да и братья эти, Микуличи… За несколько дней стали как-то роднее, чем все свояки вместе взятые. Да, подтрунивают, да, зовут «звездочётом», но ведь слушают! Внимательно слушают, когда он говорит о картах. И за умничанье не бьют. А главное – не бросили, когда жарко стало. Спинами своими огромными заслонили.

Костёр давно прогорел, остались лишь тлеющие угли. Мстислав, устроившись поодаль, кажется, спал, укрывшись плащом. Борослав и вовсе богатырски похрапывал. А Тархана всё не отпускало беспокойство. Он сел, обхватив колени руками. Река дышала. От неё тянуло сыростью, тиной и какой-то древней, могучей силой. Эта сила манила, звала, шептала без слов.

Тягучие мысли прервал тихий, едва различимый всплеск у самой воды. Ему тут же вторили беспокойным фырканьем кони, тревожно переступающие с ноги на ногу и прядая ушами.

Тархан вздрогнул, всем телом подавшись к огню. Испуганно вгляделся в сторону реки. Тёмная гладь Властницы казалась недвижной и гладкой, как обсидиан. Страшновато… Но нет, не почудился ему звук. И уж тем более не зря волнуются скакуны – чужого они за версту чуют.

Юноша опасливо покосился на костёр. Сучья почти истлели. Он поспешно подкинул ещё веток. Огонь занялся с новой силой, радостно затрещал, взметнув сноп искр. Поляна осветилась ярче, и Тархан едва не охнул, отшатнувшись.

Он заметил движение на воде. Не рыбу, нет. Что-то иное. Под поверхностью, в мерцающем лунном свете, скользнуло нечто длинное, светлое, похожее на прядь волос…

Тархан замер, боясь дыхнуть.

Из воды, плавно и бесшумно, показалась голова. А затем и плечи. Девушка. Несказанной, неземной красоты. Её длинные, до пояса, волосы цвета мокрого речного песка струились по обнажённым плечам, и в них, словно крохотные звёзды, запутались жемчужины. Кожа её светилась изнутри бледным, перламутровым светом, а глаза… О, таких глаз Тархан не видел никогда. Огромные, зелёные, как самые глубокие омуты, они смотрели на него без страха, с тихим, любопытством.

Сын степей, видевший лишь выжженную солнцем траву да суровые лица воинов, замер, сражённый наповал. Он забыл, как дышать. Перед ним была не просто дева – перед ним была сама река, её душа, её суть. В её взгляде плескались вековая мудрость и девичье лукавство, сила бурного потока и спокойствие тихой заводи.

Она чуть склонила голову набок, и с её волос на воду упала капля, оставив расходящиеся серебряные круги.

Тархан открыл рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный вздох. Он, потомок ханов, наследник великого рода, сейчас чувствовал себя малым дитём, впервые увидевшим чудо. И это чудо смотрело на него из тёмных вод Властницы, и в его зелёных глазах-омутах он тонул безвозвратно.

Невиданная, немыслимая красавица словно водица тякучая, вышла из воды и встала аккурат под плакучей ивой. Светлые, будто сотканные из лунного света волосы волнами ниспадали на обнажённые плечи и высокую, упругую грудь. Тонкий стан, крутые бёдра, стройные длинные ноги… Нагая, и оттого ещё более прекрасная и беззащитная. О таких девах он читал лишь в редких свитках, урывками, прячась, ведь для народа степи книжная мудрость – баловство пустое.

– Добрый молодец, – прозвенел её голос, нежный и переливчатый, словно журчание ручья. Он вырвал Тархана из оцепенения. – Подойди ко мне, я тебе диво дивное покажу.

– Н-нет, – испуганно мотнул головой Тархан, вжимаясь в землю. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Как бы ни манила её красота, поддаваться нельзя. Водница это, нечисть речная. Очарует, заманит и в омут утащит.

– Что ты, путник, – тихо хихикнула дева, и смех её прозвучал, как звон серебряных колокольчиков. – Не бойся. Но к огню твоему подойти не могу. Иссушит он меня, влага вся из тела уйдёт, кожа сморщится, и я умру.

Поджилки тряслись, в голове гудело. Красота её была неземной, нечеловеческой, и глаз отвести было невозможно. Вот бы зарисовать, на память сохранить… Сила же водницы велика, тянет к себе, туманит разум.

– Так ты… ты там стой, не подходи, – прокашлявшись, выдавил из себя Тархан. Рука сама потянулась к суме на боку. Выудила кусок гладкой кожи и уголёк.

Дрожащее пламя бросало золотистые отблески на её мраморно-белое лицо, на огромные, светлые, как летнее небо, глаза, обрамлённые густыми ресницами. Пухлые, чуть бледные губы были удивлённо приоткрыты. Тархан, позабыв о страхе, быстрыми, точными штрихами начал наносить её черты на кожу.

Водница изумлённо моргнула, склонив голову набок.

– Что ты творишь, смертный? – в её нежном голосе прозвучало неподдельное любопытство.

– Замри, – пробормотал юноша, не отрывая взгляда от своего творения.

Он дорисовывал тонкие линии, добавлял тени – где-то растирал уголь пальцем, делая переход плавнее, где-то нажимал сильнее, подчёркивая изгиб шеи. Набросок был почти готов, но чего-то не хватало.

– А можешь… выйти из-за ивы? Совсем чуть-чуть? – задумчиво спросил он.

На лице девы сомнение сменилось живым интересом. Она несмело шагнула вперёд, выйдя из тени ветвей в неверный свет костра. Прижала ладони к обнажённой груди, и этот жест был полон такой трогательной стыдливости, что у Тархана перехватило дыхание. Хрупкие плечи, тонкая талия, манящий бархат кожи на бёдрах…

Он на миг забыл о рисунке, и уголёк выскользнул из ослабевших пальцев. Никогда… никогда он не видел подобной красоты. Девки в его кочевье сторонились его, считали скучным книжником.

– Ты… – выдохнул Тархан, задыхаясь от нахлынувших чувств. – Ты самый дивный цветок, что я видел в своей жизни…

Слово ласковое сорвалось с губ само собой, но тут же потонуло в хрусте веток и испуганном взвизге водницы.

МСТИСЛАВ

Мстислав не спал. Он лишь делал вид, прикрыв глаза и мерно посапывая. Не доверял он мальчишке-степняку. Не потому что считал его предателем, нет. Просто слаб тот был и пуглив, как заяц. А в их походе сонливость и страх – худшие спутники.

Он услышал всплеск. Услышал, как встревожились кони. И тут же, приоткрыв один глаз, увидел её. Нечисть. Прекрасная, манящая, но оттого лишь более смертоносная. И увидел, как поплыл этот юный книжник, как уставился на неё, разинув рот. Ждал. Выжидал нужного мгновения, позволяя рыбке подплыть поближе к наживке.

Ай да звездочёт! Усмехнулся Мстислав. И впрямь на него клюнула. Или он на неё?

И мгновение настало. Когда девка вышла на свет, а Тархан, позабыв обо всём, начал шептать ей свои нежности, Мстислав двинулся. Не как человек – как рысь, беззвучно и стремительно. Один прыжок – и он уже за спиной у водницы. Он не стал ломать ей руки, как сделал бы с врагом-воином. Действовал иначе. Мягко, но властно обхватил её поперёк тела, одной рукой зажав ей рот, другой – не давая вырваться.