София Устинова – Братья Микуличи (страница 14)

– Так какой нам прок от твоих россказней? – рявкнул Мстислав, вскакивая на ноги. – Водницу зови, говорю! Нечего время терять!

– Цыц, Мстислав. – Глубокий, спокойный голос Борослава опустился на плечи младшего брата тяжёлой дланью, заставляя умерить пыл. Он посмотрел на Тархана, и в его суровом взгляде мелькнуло одобрение. – Мальчишка прав. Не пристало нам за девичьи юбки прятаться. В поход ратный вышли, а не любезничать с навьями. Своими силами управимся.

Мстислав дёрнул плечом, но против воли старшего не пошёл. Смягчился, хоть и нехотя.

– На плоту можно… – буркнул он, отводя взгляд.

– Вот и ладно, – кивнул Борослав, поднимаясь во весь свой исполинский рост. – Ты, Мстислав, за деревьями. Да выбирай те, что посуше. Тархан, с тебя лыко да гибкие ветви на связку. Живо за дело.

Работа закипела. Топор в руках Мстислава казался пёрышком. С молодецкой удалью он валил вековые сосны, и от их гулкого падения вздрагивала земля. Силища в нём была необузданная, как весенний паводок.

Тархан, суетливо надирая длинные ивовые прутья, то и дело бросал на братьев восхищённые и вместе с тем испуганные взгляды. Да, степняки были иными – сухими, жилистыми, выносливыми. А Микуличи, казалось, взяли мощь от самой земли-матушки. Под их взмокшей от пота кожей мышцы перекатывались тяжёлыми валунами.

– Не глазей, а помогай, – добродушно пробасил Борослав, проходя мимо с двумя толстенными брёвнами на плечах, которые иной бы и с места не сдвинул.

Степняк вздрогнул и с удвоенным усердием принялся плести из прутьев крепкие верёвки. Дело это он знал, и вскоре у его ног выросла целая гора тугих жгутов.

К вечеру, когда солнце коснулось багряным краем верхушек деревьев, широкий, добротный плот был готов. Умывшись в реке ледяной водой, они наскоро перекусили.

– Сейчас же и отправимся, – решил Борослав. – Ночевать на этом берегу опасно. А так, глядишь, до кромешной тьмы и переправимся.

ТАРХАН

Страх, холодный и липкий, пробирался под одежду, студил кровь. Плот медленно отчалил от берега и поплыл по тихой, почти стоячей воде. Микуличи, стоя по краям, молча отталкивались от илистого дна длинными шестами. Тишина сгущалась, давила на уши. Берег таял в сумерках, а другого всё не было видно. Река казалась бездонной чёрной ямой. Луна, на которую так уповал Тархан, укрылась за плотной завесой туч.

– Словно в киселе плывём, – прошептал Мстислав, и голос его прозвучал глухо и тревожно. – Пятой точкой чую, без боя из воды не выбраться.

Словно подтверждая его слова, внезапно до слуха донёсся тихий гул. Он нарастал, шёл, казалось, из самых недр реки.

Плот дёрнуло.

Появилось течение. Оно несло их, влекло за собой, будто к брёвнам привязали невидимые верёвки. Скорость нарастала, плот начало кренить. Микуличи, как по команде, встали спина к спине в центре, готовые к бою.

Тархан дико озирался. Что это? Где?

Из мрака, точно чёрная змея, вынырнуло толстое водяное щупальце. Оно вмиг обвило его щиколотку и с нечеловеческой силой поволокло к воде. Тархан закричал, дико, пронзительно. Сверкнул в полумраке меч Борослава – и водяные путы, разрубленные пополам, безвольно шлёпнулись на плот, окатив всех ушатом ледяной воды.

Прийти в себя он не успел. С другой стороны вздыбилась огромная волна и напала на Мстислава. Десятки водяных жгутов, тонких и быстрых, как кнуты, захлестали по воздуху. Младший Микулич, рыча от ярости, отбивался ножом. Там, где лезвие касалось воды, жгуты распадались, но тут же сплетались вновь. На подмогу брату ринулся Борослав. Его широкий меч кромсал водяные плети, превращая их в мириады брызг.

Плот раскачивался всё сильнее. Водяные щупальца возникали то тут, то там. Силы были на исходе.

И вдруг всё прекратилось. Так же резко, как и началось. Тишина, страшнее грохота боя, оглушила.

Гул вернулся. Теперь он был сокрушающим.

Вокруг забурлили, запенились водовороты, швыряя плот от одного к другому. И тогда Тархан увидел его. Впереди, из мрака, вырастала исполинская волна, увенчанная подобием чудовищной головы с горящими фосфорическим светом глазами.

– Царь водный!.. – не то вскрикнул, не то прохрипел он, указывая дрожащей рукой во тьму.

Плот взмыл вверх по гребню гигантской волны, накренился. Тархан рухнул на колени, зажмурился, вцепившись в брёвна мёртвой хваткой. Ощущение падения в бездну…

И тишина.

Сквозь звон в ушах пробилась протяжная женская песня. Нежная, убаюкивающая, она дарила покой. Липкий страх отступил.

Тархан открыл глаза. Яркое солнце ослепило. Он лежал на мягкой траве, а на мелководье, смеясь, плескались обнажённые девы с дивными, распущенными по воде волосами. И среди них – она. Волна. Сердце забилось радостно и гулко.

Краем глаза он заметил Микуличей. Борослав, щурясь от удовольствия, широко улыбался. Мстислав лежал на спине, и в его зелёных глазах плясали бесстыдные огоньки.

Внезапно небо потемнело. Ударил гром. Лица дев исказились злобой. Берег под ногами зашевелился, превращаясь в зыбучий песок, который неумолимо затягивал, сдавливая грудь.

Земляной покров сомкнулся над головой. Воздух кончился.

Тархан дёрнулся в последней конвульсии и услышал до боли знакомый нежный шёпот:

– Тш-ш-ш… всё будет ладно.

Из сумрака вынырнуло лицо Волны. Она склонилась над ним, и её влажные губы коснулись его губ, возвращая к жизни.

Он судорожно распахнул глаза. Из горла вырвался ком воды, и он закашлялся, раздирая лёгкие. Волна, его спасительница, смотрела на него взволнованно. Рядом, отплёвываясь, приходили в себя Микуличи. Возле них, испуганно жались другие водницы, прикрывая наготу волосами. Неподалёку глухо рокотал водопад. Царь водный всё-таки сбросил их…

– Уходить вам надобно, – прошептала Волна. – Мы отца усыпили песнями, но скоро он проснётся. Тогда всем несдобровать. Оружие ваше на берегу, мы сберегли, но коней… коней забрали в уплату, дабы отца задобрить, когда проснётся.

Она ещё раз коснулась его щеки, и в её огромных глазах застыла печаль. Затем, быстро, почти невесомо, поцеловала его и без всплеска скользнула в тёмную воду.

Микуличи, не теряя ни секунды, бросились к оружию. Схватив своё, они помчались прочь от реки, вглубь суши. Тархан, пошатываясь, кинулся за ними. Они неслись сквозь высокую траву, взобрались на крутой холм и, наконец, вломились в спасительную темень леса. Когда силы иссякли, Борослав остановился на небольшой полянке.

– Всё, – выдохнул он, сгибаясь пополам. – Привал.

Тархан рухнул на землю, как подкошенный. В ушах гудело, лёгкие горели огнём.

– Тархан, – донёсся до него сквозь туман усталости голос старшего Микулича, – веток собери. Костёр надобно разжечь.

Он не спорил. Приказ был сродни смертному приговору, но он, качаясь, поднялся и поплёлся в чащу.

– Мстислав, – продолжил Борослав, – на тебе добыча.

Младший брат молча поправил за спиной лук и бесшумно растворился в ночном лесу.

Ночь обещала быть долгой. И впервые за много дней Тархан был благодарен этому лесу за то, что он укрыл их от гнева речного царя.

ГЛАВА 14

БОРОСЛАВ

Ночь навалилась на них разом, без сумерек и заката. Сплошной купол из чёрных, похожих на лапы чудищ, ветвей сожрал остатки дневного света. Борослав сидел у огня, подперев подбородок могучим кулаком, и слушал тишину. Тишина эта была недоброй, звенящей. Не пели в ней сверчки, не ухали совы. Она давила, закрадывалась в уши вязкой смолой, от неё хотелось заткнуть уши и закричать.

Мстислав, едва его голова коснулась подложенной под неё сумы, тут же затих, провалившись в сон. Тархан, свернувшись у самых углей, мелко подрагивал, будто в ознобе. Его бледное лицо во сне то и дело искажалось страдальческой гримасой, губы шептали что-то неразборчивое на своём, степном наречии. Мальчишку скрутила хворь – запоздалая плата и за ледяные объятия Властницы, и за погоню призрачной орды. А может, и сам этот лес, чуя в нём слабость, впился в него незримыми клыками.

Борослав сурово сдвинул брови и подбросил в костёр охапку сухих веток. Пламя взметнулось, заплясало, отгоняя плотные, маслянистые тени. Ночь не сдавалась. Она дышала ему в затылок могильным холодом. Глаза слипались, тело, измотанное переправой и долгой дорогой, молило о покое. Стоило на миг прикрыть веки, как дрёма тут же ласково окутывала его, убаюкивала мирным треском костра.

Вдруг совсем рядом, так близко, что волоски на загривке встали дыбом, раздался протяжный, тоскливый вой. Не волчий – иной. В нём слышался плач покинутого дитя и скрежет гнилых зубов.

Богатырь вздрогнул, дико озираясь. Никого. Он яростно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Но стоило огню чуть приутихнуть, как во тьме, обступившей их поляну, то тут, то там начали вспыхивать огоньки. Зелёные, как болотная топь. Синие, как предсмертный холод. Им вторил зловещий хруст, будто кто-то огромный, невидимый, шагал по лесу, ломая вековые деревья, как сухие прутья.

Холодный, липкий страх, которого он не знал в самой отчаянной сече, прокрался в душу. Борослав придвинул к себе свой исполинский меч. Прохладная рукоять привычно легла в ладонь, и одна лишь близость верного оружия согрела сердце, прогнала стыдную дрожь.

Лес ожил. Кособокие, узловатые подобия людей, сплетённые из гниющих корней и тьмы, тянули к нему свои кривые руки-ветви. Они не нападали в открытую, нет. Они возникали на краю света от костра, качались, корчились и беззвучно шевелили губами-щелями, суля ему покой и прохладу вечного сна. Борослав отмахивался мечом – клинок со свистом резал лишь воздух, но в ответ раздавались хриплые, полные сожаления вздохи, и нечисть отступала, растворяясь во мраке.