София Руд – Измена. Ты нас предал, Дракон! (страница 20)

— На расследование. У меня есть все основания подозревать, что все это подстроено.

— Чушь! Кому это надо?!

— Вот и я хочу знать!

— Нет! Суд состоится сегодня на рассвете. Если она не виновна, боги спасут ее. А если якшалась с Тьмой, то туда ей и дорога! А ты радуйся, что встретишь новую истинную, и мучиться после ее смерти не будешь.

Меня прожигает ядом от злости. Едва сдерживаюсь, чтобы не натянуть ему корону на уши и проломить череп.

— Ваше Величество! Огня богов не видели триста лет. Она умрет, а я все равно проведу расследование и докажу, что ее вины нет. Не боитесь, что о вашей справедливости пойдут дурные разговоры?!

— Не борзей! — подлетает с трона и в три шага настигает меня. Пылающим взглядом оценивает зал и превратившихся в бледные статуи присутствующих.

— Мне плевать, сколько гоблинов ты порубил и сколько побед принес, но если хоть раз еще раз поставишь мою репутацию под удар, то я не посмотрю на твой статус, и казню тебя, как изменника короны, понял? — рычит мне на ухо, и я с трудом сдерживаю порыв свернуть ему шею.

— Я не отдам свою жену без следствия под суд.

— Да что ты в нее вцепился, как пес в кость?!

— А вы бы поступили иначе?

— К гоблинам тебя! — орет король, отходя от меня, и начинает расхаживать начищенными до блеска сапогами по красному ворсу ковра.

— Значит так. Я даю тебе пять дней. И если твоя жена не ступит со скалы по истечению назначенного срока, ты головой своей ответишь.

— Отвечу.

— Слова мало. Дай клятву на крови! — выдвигает условие хитрый ублюдок, не оставляя мне места на маневры.

Скалится в полной уверенности, что я пойду на попятную. Ведь, если я устрою Мэл побег, то лишусь жизни.

— Даю.

— Что ж, зовите законника!

И опять часы будто нарочно тянут, переписывая каждый пункт в пергаменте по сотне раз. Заверяют, что стражи приказ получили, но к моменту, когда я возвращаюсь с проклятым свитком, мои люди сообщает, что Мэл уже повели на Скалу.

И это не ошибка, гоблины дери! Это заговор. И не без участия короля, иначе бы он не мариновал меня в своем дворце все это время.

Гоблины……

Мэл

— Прости, что не поверил тебе, — говорит Рид, закончив рассказ, но я не чувствую облегчения от этих слов.

Только боль, терзающую мою душу, как одичавший пес загнанную жертву.

— Не могу, — говорю ему не со зла. Говорю правду.

Я не могу такое простить. Я не могу это даже понять.

Единственное, что я знаю, что нам обоим больно.

— Что я могу сделать, Мэл, чтобы тебе стало хоть немного легче?

Что он может сделать? Разве что, стереть мне память. И, ведь, правда может.

Теперь я всего от него могу ожидать.

— Если ты, действительно, хочешь, чтобы мне стало легче, найди способ разорвать нашу истинность.

Глава 21. Я задыхаюсь.

— Нет, Мэл! — цедит сквозь зубы, а по каменному лицу Рида идет рябь. — Об этом не прости.

Конечно. Разумеется.

— Тогда больше не о чем. — говорю ему с досадой.

— Я всё исправлю! Нам потребуется время. Очень много времени, но я докажу тебе, что мы всё ещё можем быть счастливыми. Я расшибусь, но верну твое доверие! — столько огня в глазах, что я завидую его уверенности.

Увы, разделить ее при всем желании не смогу.

— Хотела бы тебе поверить, Рид. Но, увы, это невозможно. — шепчу я, а голос вибрирует от боли. — Дело не только в моем утраченном доверии. Дело в том, что ты мне не доверял. Если бы верил, не стал бы скрывать, что твою ипостась воротит от черной магии во мне. Не заставил бы гадать и мучиться. То, что было у вас с Тильдой, — я замолкаю, будто я напоролась на осколок стекла. — Это не причина, а следствие.

— Я ошибся, Мэл! И больно расплатился. Больно, потому что сделал больно тебе. — я вижу сожаление в его глазах, а еще вижу ярость. Пышущую, неумолимую. Если, я действительно, знаю Рида, он от своего не отступит.

— Мне и сейчас больно. — шепчу ему, в отчаянной надежде, что хоть сейчас он поймет. — Больно каждую минуту, что я нахожусь в стенах этого замка. Я вспоминаю всё, что было: и хорошее, и плохое. Эти мысли терзают меня, Рид. Если тебе действительно хоть немного жаль, отпусти… Отпусти нас с Дэриэлом.

— Нет, Мэл! Нет! — его голос был бы подобен грому, если бы он его сейчас не сдержал. Похож на одичавшего зверя, из последних сил хватающегося за остатки собственного разума. Сжимает до хруста кулаки, скрипит сомкнутыми зубами так сильно, что желваки выступают.

— Ты моя жена, а он мой сын!

— Знаю. И по закону должна принадлежать тебе. И буду принадлежать, если ты этого захочешь. Но ты получишь, не жену, Рид, ты получишь рабыню. Я сломаюсь полностью.— шепчу ему, и вижу, как всепоглощающая ярость и злость застилает темные глаза. Злость на меня? На себя?

Рид не выдерживает и на секунду мне кажется, что он сейчас разнесет здесь все, но он молча выходит из комнаты. Молча закрывает дверь. Наглухо. И только потом я слышу грудной рык, пугающий звук и дрожь, идущую по стенам.

Застываю в испуге на месте и не дышу, пока звуки не стихают, а затем бегу к Дэриэлу.

Крошечный мой. Родной, любимый, нежный, ласковый, он сладко спит, даже не подозревая, что происходит в этом мире. Не подозревая, в какое время он родился, в каких обстоятельствах.

И я не хочу, чтобы он это когда-либо это узнал. Я понятия не имею, что будет завтра. Я даже не знаю, что будет сейчас, когда я выйду за порог этой комнаты, а я и выходить не хочу.

Если уж выходить, то прочь из замка. Я здесь не могу находиться, я здесь задыхаюсь. Я умру. И единственный, кто заставляет меня бороться и искать в себе силы дышать — это Дэриэл.

Мне страшно даже на шаг от него отступить. Будто если я это сделаю, то могу больше не увидеть…. Но никто сюда не спешит, никто не пытается отнять.

Пока что…

Не знаю, сколько я сижу у детской кроватки, прихожу в себя лишь когда слышу тихий стук в дверь. Кажется, стучат уже не в первый раз, а входить боятся. Забавно, еще недавно тягали меня, как грешницу, наплевав на все приличия, а теперь ждут разрешения.

— Войдите, — выдавливаю из себя, а сама тем временем закрываю собой Дэриэла.

— Госпожа! — восклицает повитуха, а в теплых, глазах, объятых тонкими морщинками, блестят слезы.

Несколько секунд смотрю не моргая, а затем кидаюсь к ней на шею так, как не кинулась бы к родной матери. Я не забуду доброту этой женщины, не забуду помощь, оказанную ею тогда.

Она была тем лучиком тепла и надежды, что не позволил отчаянию и холоду остановить мое сердце.

— Как же я рада, что с вами всё в порядке! Мы чуть с ума не сошли! — шепчет она. Искренне, в этом нет сомнений, однако последним словам я не верю.

“Мы”...

— Кто мы? — спрашиваю я.

— Ваши подданные, госпожа.

Это вряд ли. Их искаженные ненавистью лица, их глаза, переполненные страхом и желанием меня наказать, так отпечатались в памяти, что не выжжешь никаким огнем.

— Верю, что вы беспокоились, а в остальных очень сомневаюсь, — шепчу ей.

— Это вы напрасно, Ваша Светлость! — мотает она головой, и тут же кидается к двери, чтобы вкатить в комнату повозку с чайником и блюдами, накрытыми стальными крышками.

— Народ переживал. Сколько слез было, сколько разговоров, сожалений. Поверили, ведь, глупцы, что вы якшались с Тьмой, но огонь-то вас оправдал. — шепчет она, а я ничего не чувствую от этих слов.

Ни жалости. Ни злости.

Будто сердце в какой-то момент лопнуло, надорвалось, умерло. Оно его есть, и его тут же нет.