София Островская – Узнай меня, если сможешь (страница 2)
Я повернулся к Марине, глядя в пространство чуть левее ее головы. – Он не маньяк в классическом понимании. Он не испытывает гнева, ненависти. Он… исправляет. Он наводит свой порядок. Калинин был "ошибкой" в его системе. Он ее устранил. Аккуратно. Эстетично. В кабинет вошел Соколов. Его запах дешевого лосьона предшествовал ему, как звук сирены. – Ну что, гении? Нашли своего призрака?
– Он не призрак, – холодно ответил я. – Он имеет профессию, связанную с медициной или уходом. Он носит кожаную одежду. Он одержим чистотой и порядком. И у него есть личная причина, связанная с числом 215. Он уже выбрал следующую жертву.
– И кого он выберет, Нострадамус? Я снова посмотрел на доску, на размытое фото Артема Калинина. – Того, кто, по его мнению, нарушает порядок. Бизнесмена, политика, врача… кого-то успешного, чья жизнь кажется ему образцовой, но в которой он нашел изъян. Он санитар вселенной. И он только начал уборку.
Соколов фыркнул. Я снова посмотрел на доску, на размытое фото Артема Калинина. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не просто догадка. Это было знание. Он уже следил за следующим. И, возможно, он уже следил за мной. Ведь я был главным нарушителем порядка в его идеальной, стерильной схеме. Я был хаосом. Я был тем, кто видел не лица, а суть. И в тишине кабинета, под тяжелыми взглядами Марины и Соколова, я впервые почувствовал это – призрачное прикосновение чужого внимания. Запах кожи и ладана, витающий где-то на краю восприятия. Он был здесь. Не в комнате. В игре. И он только что сделал свой ход.
Глава 2. Санитар
Тишина в моей квартире была иной, нежели в кабинете Соколова. Она была личной, почти осязаемой. Стены, заставленные книжными стеллажами, не видели лиц, но помнили каждую прочитанную мною историю. Здесь я был в безопасности. Здесь не нужно было притворяться. Я провел пальцами по корешкам на полке, находя нужный том по едва заметным выемкам, которые я сам когда-то нанес. "Судебная медицина. Инсулин". Я не видел букв, но чувствовал их под подушечками пальцев, как слепой. Открыл, но не стал читать. Я и так знал, что ищу. Быстрая, безболезненная смерть. Убийство с отсрочкой. Преступник мог быть далеко, когда тело найдут. Я сел в кресло, закрыл глаза и попытался выстроить карту его сознания.
Порядок. Контроль. Исправление.
Почему Калинин? Бизнесмен. Успешный. Публичный. Его жизнь – образец для подражания. Но для нашего "Санитара" – ошибка. Что он в нем исправлял? Грех? Промах? Или сам факт его существования был помехой в чьем-то безупречном плане?
Мой телефон вибрировал, вырывая из размышлений. Марина. Ее имя высветилось на экране четким, безликим шрифтом.
Ледяная игла вошла мне в грудь. Он не стал ждать. Он ускорился. Почему? Из-за нас? Из-за меня? Я схватил свою "память" – толстый блокнот, испещренный записями. На первой странице – описание Марины: Голос – альт, уверенный. Походка – энергичная, с легким стуком каблуков. Запах – цитрусы (бергамот?) и кофе. Отличительный признак – коса, толстая, темная, лежит на левом плече. Привычка – крутить ручку в левой руке, когда нервничает.
Я листал страницы, находя Соколова, других коллег, всех, с кем постоянно контактировал. Это был мой щит. Моя опора. Без этого я был слепым щенком в мире хищников. Марина ждала у подъезда на служебной машине. Я сел на пассажирское сиденье, уловив знакомый цитрусовый шлейф, теперь с примесью усталости и напряженности.
– Второй за сутки, – ее голос был сжат, как пружина. – Михаил Гордеев, архитектор. Найден в своем кабинете. Все так же чисто. И на столе лежала книга. С цифрой.
– 430.
Сердце упало. – Какая? Не 214. Не 216. 430. Это не последовательность. Это… прогрессия? 215… 430. Умножение на два? Но 215 на два – 430. Да. Именно.
– Он считает, – прошептал я, глядя на мелькающие за окном огни, которые расплывались в цветные полосы. – Это счет. Обратный? Прямой? Что будет, когда он дойдет до нуля?
Кабинет Гордеева был другим – просторным, залитым холодным светом неоновых ламп, пахшим древесиной и металлом. И смертью. Все так же чисто. Тело сидело в кресле за рабочим столом, голова склонена набок, будто он заснул. И снова – след инъекции на шее, почти незаметный.
И книга. Томник по архитектуре. На форзаце – 430. Я подошел, игнорируя суету оперативников. Я смотрел не на тело, а на пространство вокруг него. Порядок. Идеальный порядок. Но…
– Марина, – позвал я. – Столешница. Слева.
– Полоска пыли, – сказал я. – У самого края. Тонкая-тонкая. А все остальное – вытерто до блеска.
Она подошла. – Что с ней? Как и с вазой у Калинина. Микроскопический изъян. Автограф педанта, который не может быть идеальным до конца, потому что он – живой человек. Я наклонился, вдыхая воздух. Дуб, лак, металл. И… да. Тот самый запах. Кожа и ладан. Чуть слабее, но он здесь. Он витал в воздухе, как призрачный шлейф.
– Он был здесь несколько часов назад, – сказал я. – Его запах еще не выветрился полностью.
Внезапно мой взгляд упал на большой проекционный экран на стене. На нем застыла архитектурная модель нового жилого комплекса. И в углу экрана, мелким шрифтом, был номер проекта: П-215.
– Это не просто счет, – выдохнул я, обращаясь к Марине. – Это… связь. 215 – это не случайное число. Это было связано с Калининым. А 430 – с Гордеевым. Он не просто считает жертвы. Он ставит на них свои метки. Их личные, значимые для них числа, которые он… преобразует. Делит? Умножает?Ледяная волна прокатилась по мне. Я чувствовал, как трещит моя собственная, выстроенная с таким трудом система восприятия. Он был умнее, сложнее, чем я предполагал. Он не маньяк-педант. Он был… математиком смерти. Художником, рисующим цифрами.
– Он смеется над нами, – сказал я наконец. – Он оставляет нам свои формулы. Он уверен, что мы не сможем их прочесть.
Вернувшись в машину, я сидел, уставившись в окно, не видя города. – Я вижу буквы, но не понимаю языка, – мрачно ответил я. – Я чувствую его запах, но не могу найти источник. Я знаю, что он одержим числами, но не знаю, что они значат для него.
Марина молча вела машину. Потом тихо сказала: – Но ты же читаешь.
– Лев, – она повернулась ко мне, и я силой воли заставил себя сфокусироваться на темном пятне ее лица. – Почему ты никогда не смотришь людям в глаза?
Она резко свернула к обочине и заглушила двигатель. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая только нашим дыханием. – Я… – голос сорвался. – Я вижу их. Просто… иначе.
Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Я почувствовал, как сжимаются все мышцы. Мой секрет. Мой стыд. Мой щит. – Иначе как? – ее голос был не допросным, а… любопытным. И в нем была тень догадки.
– Я не различаю лиц, Марина, – выдохнул я, глядя на ее плечо. – Ни твоего, ни Соколова, ни… его. Для меня вы все – набор деталей. Запахов, голосов, привычек. Болезнь. Прозопагнозия.
Я глубоко вздохнул. Сказать – значит сделать себя уязвимым. Раскрыть свою главную слабость. Но она была моим напарником. И в ее голосе не было насмешки. Была… готовность понять. Я ждал смешка, недоверия, отстранения.
– Вот как, – наконец произнесла она, и в ее голосе прозвучало не отвращение, а изумление. – Значит, все эти твои странные взгляды мимо… и то, как ты иногда не здороваешься…
Но она молчала. Слишком долго. – Я не узнаю людей с первого взгляда. Иногда и со второго. Мне нужны… отличительные признаки. Я записываю их. Всех. Я достал из внутреннего кармана свой блокнот и протянул ей. Она взяла его, медленно листая. Я видел, как ее пальцы скользили по строчкам, где я описывал ее, Соколова, других.
– Привычка крутить ручку в левой руке, когда нервничает, – тихо прочитала она вслух. – Да. Это я. – И это… твоя суперсила, да? – в ее голосе прозвучала улыбка. Слабенькая, уставшая, но настоящая. – Потому что обычный следователь смотрит на лица и ищет маску. А ты… ты смотришь сквозь маски. Ты видишь суть. И его суть – в этих цифрах. В этом запахе.
Она закрыла блокнот и вернула его мне. Ее движения были бережными. Я кивнул, комок в гороле мешал говорить. Она не отвергла. Не испугалась. Она… поняла.
– Значит, будем искать не лицо, Лев, – сказала она, заводя двигатель. – Будем искать математика с запахом старой кожи и ладана. Который ненавидит беспорядок до дрожи, но всегда оставляет крошечную соринку. Потому что не может иначе. Потому что он – человек.
В тот вечер, вернувшись домой, я стоял перед своей картой с делами и понимал, что игра изменилась. Я был не один. Кто-то знал. И этот кто-то был на моей стороне. А где-то в городе шел дождь, смывая грехи одних и отмечая жертвы для других. И его запах, терпкий и древний, витал в ночном воздухе, обещая новую уборку.
Три дня. Сорок семь человек с доступом к инсулину. Шесть ветеринарных клиник. Три частные медслужбы. Мы работали на износ, вычеркивая из списка имя за именем, и с каждой минутой тикающие в голове часы становились все громче. Он не просто ждал. Он наблюдал.
Марина теперь знала. И это знание изменило все. Она стала моими глазами в мире лиц. Она незаметно описывала мне каждого подозреваемого, которого мы допрашивали: "У этого нервный тик, подергивается левый глаз", "Эта женщина постоянно поправляет волосы, даже когда они идеально уложены", "Этот пахнет больничным антисептиком так, будто в нем купается". И я слушал, вдыхал, запоминал. Мир обрел новое измерение – измерение доверия.