София Баюн – Сотня золотых ос (страница 3)
На треснувшем бетонном блоке светилась желтая надпись «Теперь у нас есть голос». Эта особенно раздражала – в сети было множество записей с пожаром, но никто не брал ответственность за поджог. Глупо писать о голосе и ничего не говорить.
Разве что поджигатели собираются высказаться потом.
– Аве Аби. Рассчитай мне, где вероятнее всего будет следующий пожар.
– Обрабатываю запрос, – проскрежетал голосовой помощник. Монотонно зашуршала бумага – Рихард забывал отключить звуковые эффекты, и теперь Аби делал вид, что работает с архивом.
Самое глупое, что Аби не всегда угадывал с эффектами, и бумага шуршала невпопад – тут должны были раздаваться щелчки счетной машинки. И Рихард понятия не имел, зачем Аби добавили такие эффекты, будто кто-то из живущих видел бумажный архив или счетную машинку.
И голос у Аби был мерзкий.
Рихарду недавно исполнилось пятьдесят три, он не застал электронных интонаций старой помощницы Элис, но все равно предпочитал не очеловечивать программное обеспечение электронного браслета. Пускай искусственный интеллект остается искусственным.
По крайней мере, пока.
– И какая падаль это устроила? – спросил он, разглядывая следующую надпись – оранжевую. «Слава сенатору Кьеру!»
Рихард усмехнулся. Обычно вся эта шушера политикой не интересовалась.
– Обрабатываю запрос…
– Не надо! – поморщился Рихард. – Считай, где будет следующий пожар.
Если бы Аби мог вычислить поджигателя – цены бы ему не было. Но он не мог, и цена у него была вполне конкретная – несколько платных модификаций, улучшающих качество звука и скорость поиска, новый транслятор на браслете для более четких визуализаций, и, конечно, достижение определенного значения рейтинга, чтобы можно было выбрать нужные позиции. Без них Аби был еще бестолковее.
– Показываю варианты.
На черной стене расплылось голубое сияние транслятора, медленно сгущающееся в карту Младшего Эддаберга. Шесть огромных квадратов, означающих жилые кварталы, были окружены домами поменьше, а те – сотнями безымянных построек, остатками старого города. Красные точки загорались кучно – все вокруг «Сада», все в старых постройках. Рихард насчитал шестьдесят три точки и бросил считать.
Какой смысл. Карабинеры точно сделали то же самое. И программы у карабинеров наверняка умнее личного помощника.
– Провести повторный анализ с учетом биометрики? – уточнил Аби.
– Думаешь, надо?.. – забывшись, пробормотал Рихард, а потом, опомнившись, добавил: – Проводи. Во внешнем слое. За последние… пять? Да, за последние пять лет. Пока хватит.
Теперь об Аби можно было забыть на ближайший час. Он даже бумагой не пошуршал, бедняга.
Рихард не любил связываться с внутренним анализом. Это было долго и чаще всего бесполезно. Во внешнем слое Аби анализировал снимки камер и фото из всех архивов в поисках совпадений с новыми снимками и звуковыми дорожками – забытые лица, контуры, цитаты, отданные когда-то команды.
Вряд ли Аби что-то найдет. Будет час прикладывать фразочки со стен ко всему, что говорили пациенты при Рихарде, может, выдаст случайные совпадения или путаные, вырванные из контекста предложения.
Может, стоило пойти домой, принять две таблетки ребулина и позволить Аби сканировать внутренние чипы. Это было долго и очень муторно. Внутренние чипы фиксировали все гормональные и температурные изменения, на основе которых классифицировали эмоциональные реакции, видеоматериалы, по запросу записанные камерами Аби и домашними камерами, к которым у Аби был доступ. Эта информация была конфиденциальна, и даже карабинеры получали к ней доступ только в исключительных случаях. А вот Рихард мог заставлять Аби копаться в собственной памяти сколько угодно, если ему было угодно валяться несколько часов в темной комнате, с тошнотой и головной болью, которые всегда сопровождали работу внутренних датчиков. Нет уж, пускай анализирует камеры. А остальным занимаются карабинеры – он ищейкой не нанимался.
Когда взорвался третий дом, Рихард не так уж старательно искал ответы на опасные вопросы.
Глава 2. Плохой человек
Из-под пола раздавалось ровное гудение встроенных батарей. Бесси встала на пушистый коврик у кровати. Нахмурилась и осторожно, словно воду, тронула босой ступней холодные плиты.
Батареи гудели, но не грели.
– Аве Аби! Батареи опять не включили, – расстроенно прошептала она.
– Отправить жалобу? – спросил голос виртуального помощника. На ее воротнике мелькнула зеленая лампочка – он проснулся и был готов к работе.
Это такое чудо было, если подумать – Аби всегда просыпался вместе с ней!
– Нет-нет, не нужно, – поморщилась Бесси. – Зачем-зачем. А ты не можешь включить батареи?
– Запрос не может быть обработан, – механически ответил он, но Бесси почудились виноватые нотки. – Вы хотите отправить заявление в хозцех?
– Да-да! Хочу отправить заявление! – обрадовалась она, садясь на край кровати.
В комнате приятный синий полумрак. Бесси нравился синий цвет и то, как он растекался на плакатах и распечатанных картинках на стене. Сейчас так мало кто делал, даже в доме Бесси у всех стояли экраны, но ей нравилось все настоящее, пусть оно шуршало, выцветало и собирало пыль.
– Включаю форму 0-8-64 С, – мягко сказал ей Аби. – Продиктуйте текст обращения.
– Полы холодные, – с готовностью сказала она, поднося к губам воротник – микрофон барахлил.
В наушнике раздалось монотонное шипение, за ним – звук, который, как Бесси знала, изображал стук клавиш старинного устройства, которое называли печатной машинкой.
– Дальше, – приободрил ее Аби.
– А что дальше? Холодные же, ну, – нахмурилась она.
Ей не нравилось, когда Аби настаивал на чем-то. Она не понимала – не-же-ла-ла понимать – что он от нее хочет.
– Вы должны представиться, назвав полное имя, код, дату обращения и номер в реестре, – подсказал Аби.
– Беатриса Нотт, код 0936М, тринадцатый день десятого месяца, номер в реестре… 9803.12.
– Текущее значение рейтинга, – подсказал Аби.
Бесси посмотрела на браслет, где едва заметно светилась голубым короткая надпись.
– Мало, – мрачно сказала она. – Ты же можешь считать.
– Нужно голосовое подтверждение значения, – нудно проскрипел Аби.
Иногда Бесси начинало казаться, что он вовсе ей не друг и даже не настоящий.
Тяжело забряцал третий утренний экспресс. Иногда Бесси бежала по длинным коридорам через четыре сектора, чтобы выйти на общественный балкончик и посмотреть, как серая змея с синими глазами бортовых огней летит по мутной трубе внизу, но сейчас ее волновали полы.
Или не так уж и волновали.
Не хотелось называть свой рейтинг.
Бесси знала, что значат эти цифры. В приюте преподавали старую литературу и показывали старое кино – такое неуклюжее, где играли только люди, а не их слепки. Люди часто фальшивили, и художники не могли дорисовать им правильные эмоции. К тому же кино показывали на экране, не позволяя находиться внутри сцены, как сейчас, и это было странно – будто картинки оживали и пытались врать.
Некоторые врали хорошо.
Но кино и старых книг им показывали мало. И в основном, чтобы объяснить, сколько раньше у людей было терзаний, которые теперь считались пережитком, эмоциональным атавизмом, которому предавалась только экзальтированная молодежь.
«Кто я», «каково мое место в этом мире», «быть ли мне» и самый главный – «хороший ли я человек?» – все это так мучило людей на старых записях. Люди задавали эти вопросы, то патетически выкрикивая их, то сдавленно шепча, то торопливо вываливая на читателя или зрителя, давясь и путаясь. Люди захлебывались в вопросах и сходили с ума. Бесси было их жалко.
А сейчас это стало неважным. Сейчас все ответы уместились в цифры социального рейтинга. Они объясняли, где твое место, давали четкий ответ на вопрос «почему», и, конечно же, именно цифры безжалостно определяли, хороший ли ты человек.
За хорошие поступки начислялись баллы. За пожертвования – Бесси постоянно переводила разным приютам часть пособия, но это давало немного пунктов – за участие в общественной жизни. Вот если бы у Бесси был аэрокэб, который нужно водить без штрафов. Муж и ребенок – за них бы дали ачивку «семья». За успехи ребенка ей бы начисляли рейтинг каждый месяц, а муж бы ставил отметки в графе «социальная удовлетворенность», и за это Бесси тоже получала бы свои цифры. Она бы ставила отметки, всегда самые-самые высокие!
У нее еще мог бы быть диплом. Ее бы хвалили преподаватели, и рейтинг бы рос. А потом за диплом дали бы ачивку «образование» и ежемесячную надбавку. За работу по специальности давали бы надбавки. И рейтинг Бесси рос бы быстро-быстро, как у бла-го-на-деж-ной гражданки.
Только вот у Бесси не было ничего.
Ей платили пособие, потому что она сирота. Дали комнату в многоквартирном квартале. Им что-то такое объясняли – про справедливость, про то, что раньше им приходилось бы работать, только Бесси не поняла, кем. Говорили про «черную работу», и она представляла, что раньше люди разливали по коробкам мазут. Учителя говорили про улицы, которые нужно мести, и заводы, где детали нужно было вы-та-чи-вать руками, но Бесси не могла представить, что кто-то будет сам мести улицы. Это же глупо. Машинки хорошо справляются. Главное, ей работать было не нужно. Она никому не была нужна, но о ней все равно заботились.
О сиротах вообще хорошо заботились – как-никак всем хотелось надбавок.