София Баюн – Сотня золотых ос (страница 2)

Вообще-то Марш не обязательно здесь стоять. Не нужно было слушать, как ветер свистит на пустыре у нее за спиной. Как он проходит сквозь решетки ржавой арматуры, как забивается в трещины в бетонных плитах. Не нужно слушать, как вой превращается в визг, когда ветер влетает в разбитые окна, но вязнет в гуле электробашен.

Не нужно вдыхать этот запах, пробивающийся сквозь надетую под маску балаклаву, – остывшего бетона, ржавчины, сухой земли и маслянистого горючего.

Не нужно – но Марш очень хотелось здесь стоять.

Она обернулась. Освальд стоял, натянув шапку на рыжие кудри. Марш поморщилась, и промерзший пластик маски коснулся кожи там, где лицо не было закрыто черной тканью. Если она пришла, чтобы получить удовольствие от проделанной работы и предстоящей акции, то Освальд исполнял ритуал. Наказывал себя – и она никак не могла понять, за что.

Вспыхнула еще одна искра, почти под самой крышей.

– Надо отойти, – угрюмо сказала Марш, опустив приближающую пластинку – прозрачный экранчик, позволяющий наблюдать с крыши соседнего здания.

– Думаешь, будет волна? – спросил Освальд, сильнее натягивая шапку.

Он выглядел глупо. Освальд всегда выглядел глупо, но сейчас это была опасная глупость. Что, если в небе летает снимающий дрон? Какой-нибудь девчонки, которая любит щелкать развалины для конвента с атмосферными локациями?

Освальд ссутулился и спрятал руки в карманы. Вид у него был жалкий, и оттого, что маской он выбрал черный зубастый клюв, Освальд выглядел только глупее.

– Я знаю, какая будет волна, – сказала Марш. Она выбрала белое кукольное лицо, изуродованное черным швом широкой улыбки. – Я не боюсь. А ты, если хочешь…

Она замолчала. Вспыхнула синяя искра. Часто замигала, а затем погасла.

Марш закрыла живой глаз и стала считать уходящие секунды. Семь. Десять.

Красным вспыхнули стяжки.

Четырнадцать.

– Там точно никого нет? – простонал у нее за спиной Освальд.

– Третий раз уже, а ты все ссышь!

Марш улыбнулась.

Шестнадцать. Улыбнулась шире, почти до боли. Она знала, что сейчас в подвале дома, на влажно блестящем полу, растекаются призрачные радужные пятна.

Двадцать.

Искры, которых она не могла видеть, потекли по проводам, неслышно затрещали в стяжках. Пятна там, в подвале, стали темнеть, задрожали и заметались – во что вгрызться невидимыми зубами, что превратить в чистый рыжий свет? Пойдет самое безыскусное, уродливое – ветошь и обломки мебели, которые Марш натащила вчера.

Пусть ветошь, пусть щерящиеся щепками выломанные подлокотники и каркасы. Так лучше, так рыжий свет будет ярче, гуще – и все услышат его песню.

Сначала был хлопок – тихий, с каким вылетает крышка из порошкового игристого вина.

Марш прикоснулась к маске кончиками пальцев – пластик улыбался шершавым швом. Улыбался вместе с ней.

Сейчас.

За хлопком пришел треск, тихий и жалобный, но нарастающий с каждой вспышкой красного огонька. Вспышки учащались, и Марш казалось, что они вовсе не гаснут. Освальд что-то бормотал, но… на самом деле никакого Освальда не существовало – был только этот домик и паучок с буквой «М» на спине.

«Мама».

Марш улыбалась.

И когда пришел взрыв, узор, нарисованный паучком, разошелся глубокими трещинами. Всего на секунду, чтобы потом вспыхнуть синим и рыжим разрастающимся светом.

Свет пришел раньше, чем звук, – но когда звук пришел, не стало ни гула электробашен, ни воя ветра на пустыре.

Восьмой, седьмой, шестой этажи – брызгали остатки стекол и бетонная крошка, пламя обнимало опустевшие оконные проемы. Жидкое рыжее пламя, вместо всех слов, всех конвентов, вместо всех!..

Ей так хотелось сорвать маску и балаклаву. Хотелось ярче почувствовать запах дыма, обожженной земли, мокрого зимнего ветра. Смеяться, визжать, хватать Освальда за руки, чтобы он разделил с ней это мгновение, раз уж не мог паучок с ее монограммой.

Но Марш не хотела оборачиваться. Не хотела терять ни секунды, менять горящий дом на кислую рожу Освальда. Да и мгновением делиться она, пожалуй, не хотела.

Позади раздался мерный стрекот винтов – Освальд поднимал в воздух дрон. Зеленые лампочки по углам, да, это дрон обычных охотников за контентом.

Четвертый, третий.

Они с Освальдом специально пошли вдвоем, не позвали ни Иви, ни Даффи. Просто парочка захотела потискаться на пустыре, поснимать развалины. Вот их дрон, вот их глупые маски, за которыми они прячут не менее глупые ухмылки.

Зеленые огоньки на крыльях дрона присоединились к десяткам других таких же. Ну еще бы, на такой инфоповод все слетелись, как мухи на дерьмо.

Взрывов больше не было. Дом горел, и, кажется, кто-то кричал. А впрочем, Марш, наверное, просто померещилось.

Она обернулась. Освальд стоял совсем рядом, положив руки ей на плечи, – а она и не заметила.

– Что такое? – хрипло спросила Марш.

Праздник кончился, слова затихли, и теперь ей стало грустно. Она не была против того, что Освальд ее трогает.

– Смотри, – сказал он, показывая на дом. – Смотри, что… та-а-ам…

Она подошла к краю крыши и посмотрела вниз.

И что-то выросло, распустилось в ее душе, тугое, плотное, не дающее вдохнуть. Распустилось – и лопнуло.

Марш засмеялась и вдруг поняла, что Освальд смеется тоже.

…

Мало кто из жителей Младшего Эддаберга считал, что город ночью уродливее, чем днем, но Рихард был в этом уверен. При свете город еще можно было терпеть – шесть жилых кварталов, белые прямоугольные башни без окон – и россыпь черных домов поменьше – тянулись вдоль цепи холмов. Зимой бурых, покрытых редкими снежными проплешинами, а летом зеленых и золотых. Рихарду нравились широкие чистые улицы, кварталы, у подножий которых теснились палатки и полулегальные магазины, словно черная пена, разбивающаяся о скалы. Ему нравился несмолкающий рассерженный гул электробашен и тяжелое дыхание вентиляций. Рихарда успокаивал Младший Эддаберг, но только днем.

Ночью проклятый город превращался в верещащую черно-неоновую дрянь. Ночью смолкал мерный вой аэробусов, и оживали уличные динамики. У баров, на крышах, во внешних лифтах – каждый, кто не уходил в сеть, считал своим долгом заявить о себе, включив музыку погромче. Наверное, людей пугала неоновая темнота.

Темнота людям оставляла лишь серые очертания кварталов, словно непрогрузившееся пространство конвента, который жителям нужно было заполнить и декорировать. Конечно, жители Младшего Эддаберга и тут не могли оставить любимый город в покое. В темноте оживали вывески и дроны, вся разноцветная подсветка, от контуров несуществующих окон, непристойных надписей и рисунков на стенах до голографических моделей, собранных художниками без сертификатов. А художникам без сертификатов подавай заумные переливающиеся абстракции и голых баб. Рихард многое мог бы простить художникам без сертификатов, но бабы у них выходили страшные, как обнуленные рейтинги.

Рихард не хотел выходить из дома ночью и тем более приезжать на место взрыва. Он не знал, что увидит там, кроме руин, оплавленного пластика и горелого бетона, но точно знал, что это будет значить.

Но разве он мог не приехать?

Вчера взорвался третий дом.

Когда взорвался первый – Рихард не придал этому значения. Ему этот дом был безразличен, он всем был безразличен, даже после взрыва. Конечно, несколько дней вокруг руин вились снимающие дроны. Особенно эффектные фотографии получались в темноте – кто-то исписал уцелевшую стену светящимися революционными лозунгами. «Теперь слышишь, как поём?» – стена спрашивала, а сеть молчала. Всем было плевать на дом, и Рихарду было плевать.

А потом взорвался второй дом, и этого снова никто не заметил, только Рихард начал раздражаться. Дома взрывались в опасной близости от «Сада-за-оградой». Кто-то обязательно должен был спросить – кто же взрывает заброшенные дома? Как справляются врачи и тренеры в реабилитационном центре?

Спрашивали, разумеется, не у врачей и не у тренеров. У Рихарда, потому что в сети у «Сада-за-оградой» было его лицо. Но он тогда решил проблему. Он сводил на конвенты удачных пациентов – к счастью, он не успел выписать Анни Брайт. Девчонка умела жалостливо кривиться, когда рассказывала, как ее растлевал дядя. Анни попала в «Сад» за его убийство, и она отлично понимала, в каком положении находится. Рихард был ей признателен и с удовольствием показывал на всех встречах, а Анни очень-очень старалась. Она не хотела снова оказаться на улице с почти обнуленным рейтингом. У нее правильно дрожали губы и пальцы, у нее правильно наворачивались слезы, и когда взорвался второй дом, Рихард сумел избежать снижения рейтинга «Сада-за-оградой».

Но теперь кто-то взорвал третий дом.

Город у него за спиной надрывался динамиками. Солировали электронная скрипка и визгливая девица, монотонно тянущие одну истеричную ноту. Слов не разобрать, но Рихарду это было не нужно – он смотрел на дом.

Закопченные исписанные стены, окна – рамы с оплывшими пластиковыми вставками. Черные хлопья сгоревшего пластика лежали на подоконниках, поверх нарисованных аэрографом зигзагов.

Они были похожи на зубы.

Зигзаги на подоконниках были похожи на зубы – и больше ни на что.

Рихард поморщился и машинально отодвинул обшлаг белоснежного коверкота. Голубые цифры социального рейтинга успокаивали уверенно-шестизначной надежностью. Прошлое и будущее в шести цифрах. Если его начнут штрафовать за некомпетентность – только прошлое.