Софи Мен – Молчаливые сердца (страница 9)

Услышав стук в дверь, Томаш поторопился выключить музыку – не самый сдержанный панк-рок – и напряженно застыл, стараясь не шевелиться, чтобы не скрипнул паркет под ногами.

– Томаш? Я знаю, ты дома! – крикнул голос по-португальски.

Голос был женским и не привыкшим к отказам. Томаш его легко узнавал, с тех пор как несколькими месяцами раньше его обладательница поселилась в соседней квартире.

– Здравствуй, Ливия. Извини, я не был уверен, что это ты.

– А кто еще это мог быть? Почтальон пока не свихнулся, чтобы подниматься на четвертый этаж.

– Леонор, моя издательница… Я дал ей код домофона.

– Я не виновата, что у тебя такая опасная жизнь, – возразила она и вошла в квартиру.

Томаш заметил, что этим субботним утром она принарядилась. Черное облегающее платье под кожаной курткой, туфли на шпильках, волосы, намазанные гелем, собраны в хвост, пухлые алые губы. Как для сцены, подумал он. Надо будет запомнить этот стиль и использовать для одного из своих персонажей.

– Угостишь кофе?

– Я собрался уходить.

Ложь в каждой фразе, на него это не похоже. Но как ей объяснить, что он хочет побыть один, такое у него состояние? Ему были знакомы периоды гипнотического транса, в который он входил, когда садился писать роман: часы пролетали, а он их не замечал, забывая даже поесть и одеться. В такие моменты писатель проваливался в воображаемый мир и начинал жить в симбиозе со своими персонажами, ощущая их эмоции как собственные и разделяя их душевный настрой. Если его прерывали, как это сделала Ливия, Томаш не сразу отзывался, раздосадованный слишком резким подключением к действительности. Тем более что соседка явилась, когда он работал над ключевой сценой, а это уж совсем никуда не годилось! Услышав стук в дверь, он подпрыгнул, как если бы это его, а не героя, застали на месте преступления. Поэтому неудивительно, что сейчас ему было не до флирта. Совсем не до флирта.

– Ты собрался на улицу в трусах? – удивилась высокая блондинка, садясь на диван.

Томаш растерянно опустил глаза, схватил брюки, валявшиеся на стуле, и быстро их натянул.

– Ладно, чашечку кофе, и я побегу!

Как она сумела так быстро околдовать его? Он не успел еще включить кофемашину, а они уже целовались. Поцелуй был томным, невероятно чувственным, призывающим его перейти к следующему шагу. Эти действия, так же как писательская работа, тоже делали Томаша невменяемым. Выводили за границы реальности, лишали представления о времени. Если спросить, какую из двух опций он выберет, Томаш не знал бы, что ответить. Ласкать женщину и дарить ей удовольствие или продолжать свою историю и рыться в самых черных глубинах человеческой души? Контраст иногда пугал его. Томаш полагал, что отличается от своих мужских персонажей. С женщинами он всегда был нежен, вел себя уважительно и ценил любую роль, которую они ему отводили, – наперсника, лучшего друга или случайного любовника. Единственным, что он заранее отвергал, были постоянные отношения. Он предпочитал с самого начала оговорить это условие, чтобы никому не разбивать сердце.

– Подожди, я должен тебе кое-что сказать, – шепнул он на ухо Ливии.

– Не останавливайся!

– Это важно, уверяю тебя.

– Да замолчи же…

Ее настойчивость возбуждала. Как и движения ее пальцев, забравшихся ему под майку. Он чувствовал, как его охватывает дрожь, а мир вокруг как будто отдаляется. Каким персонажем романа он мог бы быть? Ненасытным сластолюбцем? Вечно неудовлетворенным циником? Сердцеедом-нарциссом? Романтиком? По мнению Томаша, он не подходил ни под одно из этих определений. Он был просто прагматиком.

Сильнее всего Томаша мотивировала свобода. Как бы он продолжил кочевую жизнь между Францией и Португалией, будь у него постоянные отношения? Тем более что в свою писательскую раковину он не пускал никого. Даже очаровательную соседку. Какой бы желанной она ни была. Ливия расстегивала его джинсы, когда на столе завибрировал мобильник, мгновенно разрушив атмосферу момента.

– Прости, я должен ответить, – заявил он, увидев высветившееся на дисплее слово mãe.

Еще больше, чем надпись, его привлекло выражение лица звонившей: странно довольное и улыбающееся.

– Можно подумать, твоя мать специально нас прерывает.

– Я установил тут камеру, – он показал пальцем на один из углов потолка.

– Шутишь?

– Ага.

– Какой же ты придурок!

Он схватил телефон.

– Она никогда не звонит мне утром, я беспокоюсь.

Молодая женщина вздохнула и убрала руки. Она была вдвойне разочарована, поскольку Томаш разговаривал по-французски и она ничего не понимала.

– Алло? – Томаш помрачнел, выслушивая мать. – Сара Виаль? Еще бы я ее не помнил… Не понимаю, зачем ты мне звонишь, – раздраженно бросил он. – Жизнь Педро не имеет ко мне никакого отношения… Надеюсь, ты объяснила этой девушке, что она зря тратит время… Ладно, дай ей трубку! Что значит слишком поздно? Верни ее! Ты могла бы поинтересоваться моим мнением, перед тем как давать мой адрес. И что мне делать, если она здесь объявится? Конечно, на Тиагу легко все свалить.

Томаш как будто рассердился и надолго замолчал. Потом продолжил более мягко:

– Извини, что я так говорил с тобой. Ты правильно сделала, что предупредила… Нет, нет, не беспокойся. Я все разрулю.

Ливия ждала объяснений, но Томаш молчал, положив руки на колени.

– Какая-то проблема в твоей стране?

– Не знаю, которая страна моя, – вздохнул он.

– Я хотела сказать, во Франции. Ты выглядел раздраженным. Она сообщила тебе плохую новость?

– Ничего серьезного. Моя мать из тех, кто волнуется по пустякам… Пойду приготовлю нам кофе. – Он направился к кухне.

Это был способ дистанцироваться от гостьи и прекратить объятия. Окончательно покончить с ними. Томаша вдруг охватило странное ощущение неуверенности. Как если бы он забыл, что надо делать. Чашки, капсулы, сахар, ложки… Он потратил уйму времени, чтобы вспомнить, что где лежит, хотя все было на привычных местах. Он двигался в замедленном темпе, полностью поглощенный своими мыслями. Теми, что скакнули на двадцать лет назад.

Ему было одиннадцать. Тиагу три. Приближались летние каникулы, и все его школьные приятели пребывали в приподнятом настроении. Все, кроме него. Приговор вынесен, с какой-то горечью объяснила ему мать. Его отец, о котором больше года не было ни слуху ни духу, получил право на попечение над сыновьями в июле. Для начала на месяц, уточнила она. С отцом поедет только он, его брата сочли слишком маленьким, чтобы разлучать с ней. Отец не медлил. Приехал в первые же выходные. Спортивный костюм, слишком старательно уложенные волосы, бегающие глаза. Томаш возненавидел этого человека с первого взгляда, как если бы в ту же минуту раскусил его. Как забыть мамино выражение лица, когда она стояла на улице с поднятой рукой, глядя, как сын уходит? Маска беспокойства и грусти раз и навсегда отпечаталась в его памяти вместе с накатившим чувством вины. За всю долгую поездку до Лиссабона Томаш не произнес ни слова. Откинувшись на спинку пассажирского сиденья, он пытался понять, зачем этот мужчина увозит его так далеко в их первую после перерыва встречу. Он что, задумал похищение? Может, он собирается вернуться насовсем в родную страну? Только перспектива встречи с бабушкой успокаивала Томаша. Эво была синонимом постоянства, фундаментом. Она поступила умно, удержалась вне семейного конфликта и часто звонила матери, чтобы узнать, как у них дела. Эво была воплощением доброты и мудрости стариков. Так что Томаш терпел этот долгий путь ради нее, и только ради нее. И уж точно не ради этого безумца за рулем, который безуспешно пытался поймать его взгляд в зеркале заднего вида и заговорить с ним. Все в нем казалось Томашу фальшивым. Улыбки и мелодичный голос. Неожиданный интерес к нему. К счастью, мужчина быстро отказался от попыток общения, обескураженный его враждебным выражением лица. То немногое, что отец соизволил ему рассказать насчет планов на каникулы, Томашу совсем не понравилось. Остановка в аэропорту перед Алгарве. Две незнакомки, которых предполагалось забрать по пути. Вероника и ее дочь Сара. Откуда они взялись? Как Педро с ними познакомился? Были ли они членами семьи? Может, дальние кузины, о которых Томаш никогда не слышал? Мужчина не уточнил. Как если бы встреча была запланирована. Оговорена заранее. Поклявшись себе молчать, Томаш так и не раскрыл рта, пытаясь угадать, что связывает эту троицу. Потом зародилось новое беспокойство. Если бы этот человек заново выстроил свою жизнь, заменив мать другой женщиной, а сыновей дочерью, он вряд ли повел бы себя так, подумал Томаш. Проявил бы больше такта, постарался бы оправдаться. Так бы сделал нормальный человек, да. А Педро? Томаш помнил, какой гнев охватил его, когда такая возможность пришла ему в голову. И этот гнев – сдерживаемый, яростный и разрушительный – с тех пор его не покидал.

Назавтра Сара пришла к заведующей отделением и попросила несколько дней отпуска. Медсестра понимала, как сложно в последний момент перекраивать график, сколько подмен понадобится организовать, но была готова сдвинуть горы, чтобы выполнить данное Педро обещание. Объяснить в двух словах, зачем ей это нужно, она не могла, не раскрыв некоторых подробностей своей биографии, но решила настаивать на том, что дело срочное и не терпит отлагательства.