Софи Мен – Молчаливые сердца (страница 11)
Томаш жалел, что вспылил. Это было сильнее его, любое упоминание Педро приводило его в такое состояние. В последний раз он видел отца на похоронах Эво. Этот день стал для Томаша настоящей пыткой. Рукопожатие Педро и Тиагу, полное безразличие брата и сдерживаемое страдание отца. И наконец, общение матери и отца, холодное и краткое. Обмен несколькими сочувственными словами, и только. Словами, полагающимися в данной ситуации, – вежливыми, пресными, сбивающими с толку отсутствием эмоций. Они словно ударили Томаша кнутом, показались оскорбительными для той злобы, что жила в нем и со временем не смягчалась. Даже напротив.
Откуда у него взялось ощущение огромной пустоты? Все казалось абсурдным: собственная жизнь, писательство, присутствие в Португалии. После смерти Эво у него больше не осталось родственников в этих краях. Ничего больше не связывало его с Португалией, однако он не видел себя живущим где-то еще. Томаш вспомнил, как в пятнадцать лет упрямо настаивал на учебе во французском лицее в Лиссабоне, о спорах с матерью, которая не была готова его отпустить. В конце концов он добился своего благодаря вмешательству Эво, предложившей присмотреть за ним и регулярно приглашать к себе. Именно тогда он оборвал все связи с Педро. Окончательно оборвал. До этого его жизнь протекала между Трегеннеком и Пон-л'Аббе, где он ходил в школу. Он только что получил аттестат с оценкой «отлично», выиграл конкурс рассказов своего коллежа, и ему не нравилось, что его включают в категорию интеллектуалов. Почему все всегда распределяют людей по категориям? Ему нравились противоречия. Веселиться, встречаться с девушками, тайком курить, брать книги в библиотеке. Зимой и летом заниматься на выходных серфингом и вести себя соответственно. Он любил выдвигать требования, бороться с несправедливостью, сражаться за заранее проигранные дела, защищать младшего брата и смотреть на мир так поэтично, как он того заслуживает. Но у него случались и приступы меланхолии, стойкой неудовлетворенности, свойственные подросткам. И тогда его ничто не устраивало, он боролся с непониманием взрослых или переживал перепады настроения. А еще Томаш чувствовал себя виноватым, потому что он трудный ребенок, больше, чем сверстники, терзаемый противоречиями, но он ничего не мог поделать с не покидающей его уверенностью, что он находится не в том месте, где должен быть.
Почему он постоянно думал о Португалии? В доме больше никто не говорил на этом языке. Вроде бы он должен был постараться избавиться от своих корней с отцовской стороны, но на самом деле происходило прямо противоположное: всё в этой стране упорно притягивало Томаша. Ее культура, история, климат, волны, накатывающие на пляжи в Алгарве. Не говоря уж о стихах Фернандо Пессоа. Он довольно случайно открыл их в библиотеке, но они и по сей день продолжали руководить его жизнью. Как последовательность слов могла обладать такой властью? Магической способностью откликаться, словно эхо, на его настроение в любой момент? Облокотившись о перила балкона, он держал книгу поэта. Вот стихи, которые Томаш запомнил в тот день:
Какой болью он притворяется сегодня? Откуда она взялась? Томаш безостановочно задавал себе вопросы, когда звонок домофона резко выдернул его из оцепенения.
– Спускайся, – крикнула Леонор, как если бы не понимала, как работает домофон, и рассчитывала, что ее голос долетит до четвертого этажа.
Услышав ее, Томаш сообразил, что сегодня суббота, а он забыл, что они договаривались вместе пообедать.
– Подожди минутку.
– Давай! Одевайся, бездельник!
Издательница увидела его на балконе, изобразила ужас, и он попытался пригладить ладонью непокорную шевелюру.
– То есть ты мне ничего не принес? – спросила она, когда они сели за стол.
– Тебе придется немного подождать.
– Почему?
– Нет вдохновения.
Красивая брюнетка окинула своего автора таким взглядом, будто он сообщил ей, что умирает. Проявила повышенную и даже немного пугающую эмпатию.
– Похоже, у тебя серьезные проблемы.
– Да нет, уверяю тебя. Ничего особенного.
Томаш старался не смотреть ей в глаза и уткнулся в обеденное меню. Увиденное сразу пробудило аппетит.
– Можно подумать, что ты не ел пару-тройку дней, – удивилась Леонор, когда он заказал несколько блюд.
Томаш побоялся признаться, что она недалека от истины.
– Не можешь дать мне какой-нибудь перевод? Что-то легкое, чтобы прочистить мозги.
– И речи быть не может, – возмутилась издательница.
– Я наткнулся на книгу кулинарных рецептов, называется «Как худеть со вкусом», тебя не интересует? Во Франции такое пользуется бешеным успехом.
– Может, отложишь эту историю? Ты имеешь право понять, что пошел не тем путем.
Он пожал плечами.
– Отнесись к этому как к упражнению… И сразу возьмись за другой сюжет.
– Я не робот, Леонор. И мне необходимо чувствовать себя комфортно в собственной жизни, чтобы вырваться из нее. Ты это понимаешь?
– Вот-вот, что я и говорила: ты совсем подавлен…
Он вздохнул.
– Впрочем, я тоже не то чтобы в норме. У меня болит желудок. Наверное, съела что-то слишком острое или слишком горячее. Мой бойфренд говорит, что я должна сделать эндоскопию. Как ты считаешь?
– Понятия не имею, я не врач, – недовольно пробормотал Томаш.
– Я жуть как боюсь обследований… Особенно этого.
– А что тут страшного? Ну, засунут тебе в глотку кишку.
– Не говори так… Тебе известно, что бывшая владелица моего дома умерла во время этой процедуры? Ее муж сообщил мне, когда продавал дом. Вроде она не перенесла анестезию. Можешь считать меня сумасшедшей, но я верю в закон серий.
– Попроси, чтобы тебе не давали наркоз.
– Думаешь, это возможно?
Когда Томаш шел домой, он чувствовал, что ему стало легче. Этот якобы рабочий обед не очень продвинул, а может, даже застопорил его работу над книгой, но хотя бы немного отвлек. Он, впрочем, сделал несколько заметок о законе серий, упомянутом Леонор, то есть об эндоскопии как методе серийного убийцы. Что, если в следующем романе сделать эту процедуру орудием убийства? Фальшивый врач. Фальшивая трубка с острыми краями, разрезающая жертву изнутри. Зря издательница отговаривала его от этого жанра, разве она, сама того не подозревая, только что не подкинула ему идею для сюжета? Писатель торопился домой, чтобы оформить ее. В это время на террасе кафе возле его дома еще было полно народа. И он вдруг почувствовал, что из-за одного из многочисленных столиков за ним наблюдают. К нему повернулось лицо. Выделяющееся на фоне всех остальных. Застывшее, сосредоточенное, ожидающее. Окаймленное густыми золотыми волосами – соломенным вихрем, который он узнал бы из тысячи.
«Са… ра». Первое слово, которое произнес Педро. Стоило логопеду Элизе показать фото его падчерицы на стенке, и два слога вырвались сами собой. Но в отличие от задувания свечки это не потребовало от него никаких усилий, как если бы их было легче выудить из массы других. Для Педро это слово означало также «здравствуй», «спасибо», «до свиданья», «откройте ставни», «передайте мне соль». С этого момента он с ним не расставался. Если в первый раз Элиза ему зааплодировала, то в последующие дни она забеспокоилась и даже предупредила коллегу-невролога. Услышав, как он выпевает два слога, последняя ужаснулась так же, как логопед.
– Черт, это персеверация[5].
– Похоже на то.
Педро почувствовал себя оскорбленным. С какой стати его вдруг стали считать приставучим? Он не помнил, чтобы хоть раз плохо себя повел в отделении. Напротив, он старался всегда улыбаться персоналу и был сдержан с каждым его представителем и представительницей. Столкнувшись с несправедливостью, он попробовал объясниться, но у него вырвался все тот же набор слогов:
– Са… ра, Са… ра, Са… ра…
– Стоп, Педро! Остановитесь, – оборвала его Элиза. – Я не могу позволить вам застрять в персеверации.
Больному было трудно понять. Тем более что врач говорила слишком быстро. «Персеве…» – что это за слово, смысл которого ему неизвестен? К счастью, Педро удалось сообразить, что «приставание» звучит немного по-другому.
– Мне очень жаль, Педро, я знаю, что вам трудно с этим согласиться, но я хочу, чтобы сегодня вы больше ничего не говорили. Ни слова, вы поняли?
Педро нахмурился, а невролог постаралась ему объяснить:
– Вся бригада знает, как вы привязаны к своей падчерице, но нельзя позволить этим бесконечным повторам закрепиться… Если сразу не остановить ваш порыв, вы никогда больше не произнесете ничего другого. Вы меня понимаете?
– Са… – ответил он и резко замолчал.
– Браво, Педро! – похвалила его Элиза. – Я сознаю, что требую от вас почти невозможного. Реабилитация – путь, полный ловушек, но я уверена, что вы справитесь. Такой боец, как вы!
Именно в этот момент в палату ворвались Макс и Джим. Два бородача слегка неряшливого вида с висящими на плече рюкзаками, которых можно было бы принять за братьев, будь у них одинаковый цвет кожи.
Высокий и худой Макс с прической афро и Джим, маленький толстячок с веснушками, заговорили одновременно, продолжая начатые друг другом фразы:
– Эй, отчим! Рады тебя видеть… Прекрасно выглядишь…
Выздоравливающий обрадовался их приходу и заулыбался, но запретил себе открывать рот, как ему посоветовали врачи. Оба Сариных соарендатора оробели при виде двух женщин в белых халатах, застывших у окна.